Пекинская речь Путина и Закон перемен
Пекинская речь Путина и Закон перемен

Сетецентрические структуры на рубежах вековых пульсаций  11

Глобальная самоорганизация

16.03.2017 16:11  9 (12)

Михаил Елизаров

5458

Сетецентрические структуры на рубежах вековых пульсаций

Наблюдая за происходящими событиями сквозь призму теории систем, то есть – через дихотомию порядка и хаоса, возникает ощущение, что коллективизм – явление вынужденное, всегда вызванное какими-то объективными суровыми обстоятельствами, в отсутствие которых люди быстро расслабляются, постепенно превращаясь в аморфную недееспособную толпу. Пики общей организованности обычно возникают в самых жестких и неблагоприятных условиях. Но что на свете может быть страшнее войны?

Да, говоря об уникальных свойствах самоорганизации, нельзя упустить из вида эту крайне мрачную, но тем не менее неотъемлемую составляющую человеческой жизнедеятельности, направленную исключительно на уничтожение себе подобных и сопряженную с невероятными рисками для жизни. Чья-то оплошность может обернуться тяжелыми жертвами для всех – групповой отбор в чистом виде, не прощающий ни малейшей расслабленности. И тогда в периоды наивысшего накала, когда требуется полная самоотдача, коллективный порядок достигает максимального уровня, превращая людей в боевые машины, «рыцарей без страха и упрека».

Война, без всяких сомнений, всегда обостряла общественную жизнь, ускоряя любые прорывные процессы. И управленческие технологии не исключение. Так, основы племенной аристократии сформировались из боевого порядка древних воинов, заложив фундамент последующего феодального устройства. Ранним прообразом формального администрирования также явился армейский устав. Интересно, сохранилась ли эта устойчивая тенденция?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо обратиться к последним новинкам военной теории и практики. Безусловно, наиболее перспективной и популярной сегодня является концепция сетецентрических войн, теоретически оформленная предприимчивыми американцами на основе развертывания цифровых сетей с целью обеспечения как вертикальной, так и горизонтальной интеграции всех участников операции. Упор – на развитие тактики действий рассредоточенными боевыми порядками, упрощение процедур согласования и координации огневого поражения, а также повышение боевых возможностей вследствие улучшения информационного обмена.

Грубо говоря, воинское подразделение нового типа – боевая матрица, полученная наложением информационной сети на традиционную армейскую иерархическую структуру, за счет чего рождается новое качество рассредоточенного порядка. Каждому бойцу выделена конкретная административно-информационная ячейка, в которой он получает актуальную, соответствующую его компетенции общую информацию, а тактические детали поступают от непосредственного командира. Такой организационно-матричный подход ни в коем случае не отменяет принцип единоначалия, отличаясь от классической его формы только наличием общего информационного поля, лишая командира исключительного доступа к актуальным данным и не позволяя «играть втемную». Сетевая прозрачность обеспечивает эффективную защиту от «дурака».

Более того, сведение роли иерархической вертикали до уровня оперативно-тактического управления, позволяет практически реализовывать идею плавающего центра, что крайне важно в боевых условиях, когда гибель командного пункта не должна вносить замешательство в ряды. Функция принятия решений немедленно переводится на следующую наиболее компетентную боевую единицу. В сетецентрический алгоритм вшита автоматическая оценка боевой эффективности по результатам анализа огромного массива накопленной обратной связи, обеспечивая, таким образом, адекватность служебного роста командного состава.

Даже исходя из приведенных общеизвестных данных, можно утверждать, что уникальные синергетические свойства сетецентрических боевых подразделений обнаруживают переход на качественно новый уровень управленческого прогресса. Во многом напоминая уже устройство простейших живых организмов, сетецентрическая матрица регулирует деятельность бойцов подобно тому, как живая нервная система направляет клеточную активность. В обоих случаях сложность системных связей такова, что способна обеспечивать удивительную многофункциональность – передачу информации, распределения задач, доведение управляющих сигналов.

Но главное, что этот организующий пучок выступает носителем рассредоточенной в нем системной субъектности, что, априори снимает проблему дислокации центра управления как функционального инструмента принятия решений, легко перемещаемого в любое удобное место. Являясь источником интегральной целостности такой способ системообразования, по сути, напоминает нейронные сети, состоящие из колоссального количества нервных клеток, чья совокупная активность порождает вполне конкретную самоидентификацию всего множества как единого целого. Будучи в исправном состоянии, сетевое интегральное начало исключает «раздвоение личности», не позволяя одновременно преследовать противоречащие друг другу цели.

Но неужели эти удивительные системы, так похожие на организмы существуют только в американской армии? Ведь известно, что в области управления практика на три порядка опережает теорию. Значит, такие организационные формы наверняка уже давно существуют и в том числе в больших масштабах? Да, интуитивно можно предположить, что к ним можно отнести переход от примитивного биологического самовосприятия человека к более комплексному осознанию себя частью глобальных процессов и систем. Грубо говоря, речь – о возникновении особой категории общественных отношений – ментальных связей на так называемых «тонких энергетических уровнях души» как источника формирования феномена национального самосознания.

Эта сетецентрическая склонность к коллективной идентичности не позволяет сосуществовать (по крайней мере – долгое время) в рамках одной системы различных взаимоисключающих установок, что является, например, не просто нормой, а необходимым условием функционирования любых простых систем, иерархия которых выстраивается на принципах внутренней конкуренции, выливаясь в сложные социальные механизмы сдержек и противовесов. Такой баланс напоминает схватку двух борцов, которые сцепившись, лежат на татами, выкладываясь из последних сил, но будучи уже не в состоянии как-то заметно переломить ситуацию. Все это приводит к внутреннему закрепощению, но при этом очевидно, что любое внешнее усилие способно нарушить это неустойчивое равновесие.

Сетецетрические системы, благодаря своей сетевой управляемости, наоборот, очень внутренне податливы, но при этом устойчивы к внешним воздействиям, по причине определенной вязкости той же самой сетевой структуры. Это снижает адаптивные свойства и, в какой-то степени, мешает уворачиваться от внешних ударов, которые при определенной силе способны дробить структурный скелет и наносить несопоставимые с жизнью увечья. Следствием таких вызовов являются, как правило, самые неожиданные мобилизационные самосборки, способные демонстрировать новый уровень сопротивляемости, достаточный чтобы дать достойный отпор.

Важно, что в точке бифуркации возникает уникальная внутренняя неустойчивость, когда отдельный человек или организованная группа, оказавшись у штурвала, имеют возможность совершенно реально проводить в жизнь самые фантастические идеи и эксперименты, используя послушную сеть, как рабочий инструмент управления. В свою очередь, система также получает свои выгоды, передавая бразды на время кризисного управления самой продвинутой интеллектуальной машине – человеческому разуму. И этот симбиоз человека и системы, наверное, самое удивительное, сверхпотенциальное и многообещающее свойство сетецентрических образований.

Зачастую сильные ментальные связи выглядят даже несколько избыточными, когда, например, потомки эмигрантов через несколько поколений продолжают культивировать свою идентичность уже в ущерб собственной эффективной интеграции на новой родине. Сила этих связей вспыхивает особой мощью в критические для отчизны моменты, возбуждая порывы вполне осознанного самоотречения в стремлении к собственной полезной «утилизации» во имя общей цели. Важной особенностью такого коллективистского самосознания является неизбежный метафизический аспект восприятия себя как «инструмента» в руках «высших сил».

Представителям более примитивных эгоцентрических культур феномен этого духовного единения совершенно понятен и кажется, на первый взгляд, похожим по своей тоталитарной сущности на жестокую средневековую деспотию. Придуман даже специальный термин – «ментальное рабство». В самом деле, определенное подавление индивидуального начала имеет место в обоих случаях. Но есть и принципиальное отличие. Если древние тираны добивались этого эффекта за счет крайней степени насилия и физического подавления свободной воли, наполняя человеческую душу страхом, то на новом уровне происходит притупление самих эгоистических мотивов причем исподволь, посредством какого-то коллективного «гипноза» через сложные социально-психологические механизмы, прекрасно описанные в теории бихевиоризма.

И что интересно, такие геополитические формы стали заметно прорастать в суровом климате северных широт, быстро угасая в неге южного комфорта, вероятно, по причине атрофии сетевых связей из-за отсутствия в них явной необходимости. Эта участь постигла все великие Западные империи, которые начинали с мощных цивилизационных трансформаций, а заканчивали банальным эго-потребительским разложением. Вероятно, с этих позиций географического детерминизма, можно объяснить, удивительную стойкость коллективистской парадигмы на необъятных просторах нашей Родины, явившей миру уникальный исторический пример создания сельскохозяйственной культуры (причем достаточно успешной) в совершенно неблагоприятном климате.

Однозначно говорить о сетецентрических свойствах Московии можно, уже начиная со времени спасительного Нижегородского Ополчения, поставившего жирную точку в хаосе Смутного Времени и появления новой практики выбора царя. Ведь никто не заставлял его выбирать. Местные элиты могли разделиться на множество уделов и княжеств и наслаждаться полновластием и свободой, но какая-то внутренняя сила заставила их отказаться от мыслей о независимости в пользу иррационального желания кому-то подчиняться. Хотя еще, наверное, было бы безосновательно провозглашать возникновение национального государства, так как преобладала религиозная самоидентификация, но факт спасения столицы силами периферии исключает вассальный или колониальный характер отношений, подтверждая факт рождения какого-то метафизического единства.

Факт коллективного иррационального поведения – явная демонстрация мягкой силы системы, способной навязывать человеку свои цели на уровне таких глубинных социально-психологических архетипов, как долг, честь и совесть. Системные задачи по невидимым каналам плавно перетекают в идеологическую форму сильных убеждений. И смешно думать, что это касается только простых смертных, не затрагивая представителей власти предержащей, которые якобы лишь цинично пользуются простотой народа. Сетецентрические связи имеют горизонтальную природу и, потому, не делают никаких различий. Даже, наоборот, концентрация системных сил направлена в центральную точку, обременяя властью и превращая первых лиц в миссионеров-фанатиков.

Какую, например, пользу кроме массы хлопот принесла Алексею Михайловичу его знаменитая церковная реформа, проведенная, по большому счету, исключительно в интересах Западной Руси для смягчения долгожданного процесса воссоединения Русских земель? Грубо говоря, трагедия Великого Раскола – жертва, принесенная на алтарь Русского единства, как реакции разделенного глобального организма, когда жестокие притеснения в одной его части отозвались невероятным изломом и болью в другой. Вероятно, с тех же позиций объясняется такая резкая смена всей внутриполитической повестки во время циничного уничтожения наших соотечественников на Донбассе в сегодняшних реалиях.

Возвращаясь к Русской истории, стоит отметить, что сетецентрические свойства явно просматриваются в характерном феномене плавающего центра. С одной стороны, это постоянное перемещение столицы в зависимости от внешней или внутренней конъюнктуры, а, с другой – очень гибкое отношение к царственным особам, проявившееся в бесконечных дворцовых переворотах XVIII века. Сакральностью обладает сам трон как символ самодержавного единоначалия и структурный стержень, а лицо, на нем восседающее, имеет лишь символический взаимозаменяемый характер, «плавающий» в зависимости от чаяний аристократической верхушки и их понимания объективной целесообразности.

Кроме того, не вызывает сомнений очевидный трансформационный характер всех русских преобразований (расколы, жестокие реформы и революции), предоставляя в духе Достоевского полную свободу проявлениям великой воли, загоняя народ в состояние какого-то глубокого оцепенения и дозволяя властным тиранам проводить самый жестокий и фантастический социальный реинжиниринг. Ведь даже прослывший антихристом еще при жизни Петр I, умер собственной смертью, особенно не заботясь о безопасности.

Еще один очень важный трансформационный аспект сетецентрического устройства – радикальность и необратимость изменений. Если рубить окно в Европу, то – без оглядки на прошлое. Если строить коммунизм, то «выноси всех святых», а если – рынок, то самый безумный. И все в виде каких-то мгновенных перевоплощений, напоминающих мутации, что полностью исключает возможность эффективного социального компромисса, например, красно-белого синтеза или смешанной экономики. Дело в том, что сочетание противоречий, вполне приемлемое для систем, построенных на принципе сдержек и противовесов, совершенно неестественно и опасно для жизнедеятельности сетецентрических социальных организмов. Такие внутренние искажения крайне болезненны и сильно ослабляют системный потенциал, как бы разрывая единство и порождая тяжелые внутренние искажения.

Но интересно, что такие социальные нарывы, сами по себе не могут привести к очередной трансформации. Система способна достаточно долго терпеть уродства и патологии, если «потери крови» (по причине болезненной неэффективности) с лихвой компенсируются неисчерпаемыми потоками ресурсов. Так, в современной России углеводородный рог изобилия позволяет поддерживать ВВП на уровне, в разы превышающем голодный порог (1500 долларов США на душу населения), заглушая все внутренние противоречия.

Другими словами, майдан в таких условиях очень маловероятен. И это несколько расстраивает планы либеральных реформаторов, мечтающих довершить дело уничтожения системы, начатое еще в 90-х. Необратимость не позволяет развернуть исторический процесс обратно в, как никогда, востребованный сегодня Советский проект. Но и оптимистичные кейнсианские сценарии экономического чуда, построенные на примерах искусственного разогрева постколониальных азиатских стран также не выглядят применимыми в наших реалиях, так как силы сетецентрических связей мешают разжиганию алчного индивидуализма, заложенного в основу взрыва экономической активности. И эти системные «помехи» явно дали уже о себе знать, фактически провалив попытку рыночного переустройства 90-х.

И есть еще одна проблема сетецентрических связей – их инерционность, которая сдерживает слабые порывы малых усовершенствований, что временами производит обманчивое впечатление архаичной релаксации, так как механизм изменчивости запускается только в условиях сверхнапряженности. Другими словами, сложившаяся ситуация – безвыходный тупик, когда общество изнутри изнуряет жажда обновления, условием которого является его собственная маленькая «смерть» – системная мутация и полное перерождение. И как видно нет никаких действенных рецептов, что не оставляет особенных иллюзий по поводу будущих тяжелых испытаний. Но в наших силах, по крайней мере, оценить исторический контекст и спокойно нести свой крест в туманное суровое будущее...

Исторический анализ специфики Великих Русских Трансформаций, систематизация и оценка их влияния на внутренние процессы, а также роль в общемировых тенденциях и перспективах глобального переустройства будет предложена вниманию уважаемого читателя в следующем выпуске...

 


Оцените статью