Голосования

В эпоху какого руководителя России Вы предпочли бы жить?




В российские магазины - и желудки - поступил пластиковый рис из Китая

Романовы, Ротшильды, Достоевский и Маркс

Мировой кризис

10.07.2015 00:33  

timofey2

207

Невольно закрадывается подозрение, что популяризация марксизма в Европе была связана в том числе и с тем, что именно эта концепция капитализма была чрезвычайно выгодна финансистам, поскольку уводила их в тень. Если даже не предпринимать конспирологическую теорию американца Э. Саттона, что Маркс сидел на ротшильдовских «грантах» (она вполне может быть высосана из пальца), достаточно выразительно суждение Михаила Бакунина — ожесточенного конкурента Маркса в борьбе за Первый Интернационал:
«Я уверен, что Ротшильды, с одной стороны, ценят заслуги Маркса, и что Маркс, с другой, чувствует инстинктивную привлекательность и большое уважение к Ротшильдам».

~~
Романовы, Ротшильды и Достоевский

Однако эта эпоха погони за рублем оказалась недолгой. Экономическая база России явно не была рассчитана на такую нервическую спекулятивную активность. Очень скоро выяснилось, что большинство ходящих денег — это кредитные билеты, которые ничем не обеспечены. Началась страшная инфляция.

«Дорого поплатилась Россия за это увлечение. Все потерпели: серьезные предприятия лопнули, потому что вследствие возвышения всех цен не хватило оборотного капитала, а кредита не было; дела же дутые потому, что аферисты или сами надулись, или других надули. При таком печальном положении денежного рынка отовсюду раздается крик: Денег нет! Денег нет! И это после недавно выпущенной массы кредитных билетов. Не денег не было, а не было капиталов. Обманутые обилием бумажных денежных знаков, мы начали массу новых промышленных предприятий, которые потребовали значительных основных капиталов, а между тем общий оборотный капитал страны уменьшился вследствие войны», — писал знакомый Достоевскому либеральный экономист Головачев.

В 1860 году терпит крах банкирский дом Штиглица, бывший в николаевскую и начале александровской эпохи стержнем российских финансов. Штиглиц едва ли не самовольно диктовал котировки на бирже, определял ситуацию с внешними займами России, ухитрившись даже в Крымскую войну оформить для Николая I заем под низкий процент.

 
А. Л. Штиглиц

Однако с конца 1850-х министерство финансов во главе с либералом Княжевичем начинает атаку на Штиглица в союзе с банковским домом Ротшильдов. Государство заключает заем через Ротшильдов минуя Штиглица. Но из 6 млн фунтов стерлингов суммы займа российское правительство получает меньше 4 млн. Ротшильды поступили с Романовыми как обычные финансовые аферисты.

Это способствовало восстановлению престижа Штиглица. Вместо закрытого частного банка он возглавляет Государственный банк Российской Империи. Впрочем, теперь он действует скорее как вассал Ротшильдов, не пытаясь даже противоречить их интересам. В этом качестве он вместе со сменившим либералов министром финансов Рейтерном участвует в попытке восстановления в России золотого стандарта. В 1862 году Госбанк занимает у всё тех же Ротшильдов 15 млн фунтов стерлингов, и в России вводится свободный обмен кредитных билетов на золото.

Однако — вот незадача — именно в этот момент начинается польское восстание, подогреваемое Англией и Францией, эти державы угрожают России войной. Правительство вынуждено идти на огромные расходы, чтобы подавить восстание, и должно готовиться к кажущейся неминуемой новой войне за Польшу. Всё это чудовищно дестабилизирует российские финансы: все попытки правительства поддержать курс ведут лишь к чудовищному дефициту и окончательному валютному краху 5 ноября 1863 года.

Известный русский экономист, один из видных идеологов русского протекционизма, Александр Павлович Шипов (1800–1878) писал в «Гражданине» Достоевского:

«Что мы слѣдуемъ, во всѣхъ мѣропрiятiяхъ нашихъ, внушенiямъ плутократiи и ученiю фритредеровъ, — являются два неотрицаемые факта. Это — несчастная финансовая операцiя 1862 года, совершенная опять въ надеждѣ искуственно возвысить упадшiй нашъ вексельный курсъ, длившаяся съ мая 1862 года по ноябрь 1863 года, и таможенный тарифъ 1867 года. Въ апрелѣ 1862 года, когда предпринята была опеpaцiя искуственнаго повышенiя нашего вексельнаго курса, курсъ этотъ былъ 28 апрѣля на Лондонъ 3410/16 пенса, на Парижъ 36,3 сантима; потомъ государственный банкъ, получивъ въ свои руки монету изъ совершеннаго на сей конецъ займа, сталъ ежемѣсячно назначать повышенiе курса, приплачивая разницу между естественнымъ и назначаемымъ курсомъ, и постепенно довелъ искуственный курсъ 28 октября 1863 года до того, что курсъ на Лондонъ былъ 3715/16 пенса, а на Парижъ 39,6 сантимовъ, т. е. почти доведенъ былъ до пари; но издержавъ на это почти 100 миллiоновъ рублей, онъ не въ силахъ былъ продолжать болѣе дѣлать такiя же безполезныя затраты, долженъ былъ остановить выдачу на этотъ предметъ денегъ и курсъ вдругъ рухнулся въ ноябрѣ гораздо ниже того курса, какъ было 28 апрѣля 1862 года»

Польшу и Западный край России удалось отстоять благодаря сверхэнергичным действиям М.Н. Муравьева-Виленского (которого левый Карпи, разумеется, именует «вешателем»), но это не значит, что не обошлось без территориальных потерь — продажа Аляски Соединенным Штатам была вызвана прежде всего необходимостью справиться с финансовой катастрофой, вызванной крахом курса. За все американские колонии было выручено жалкие 11 млн рублей, в то время как потери от финансового краха были более 100 млн. Продажа эта произошла совсем незадолго до золотой лихорадки, и мнение, что «Россию развели на бабки», было тем более всеобщим, что оно единственно верно отражало положение вещей.

Карпи характеризует эту ситуацию с характерным для марксистов презрением к воздействию международной олигархии и внешнеполитических обстоятельств на русскую экономику и общество.

Классическому марксизму вообще присуще «великолепное презренье» к деятельности международной финансовой олигархии, рассматривавшейся как якобы незначительный побочный эффект на пути развития производительных сил капитализма. Настолько незначительный, что при рассмотрении Марксом по большей части остается за кадром.

И в самом деле, марксистская теория отстроена так, что финансовому капиталу в ней места практически не остается. Капиталы у промышленников берутся как бы ниоткуда. Кризисы рассматриваются как связанные исключительно с перепроизводством и роль биржевых спекуляций в них — это роль исключительно индикатора. Главными врагами рабочих оказываются производители-предприниматели, которых можно шантажировать стачками. А о финансистах речи практически нет.

Фигура умолчания основателя марксизма на месте финансового капитала столь выразительна, что его последователям — Гильфердингу, Люксембург и Ленину приходится «достраивать» теорию введением концепции «империализма». Но и в этих концепциях империализма делается, как правило, вид, что капитал носит не транснационально-олигархический, а национально-имперский характер. В работах Ленина, которые вынуждены были изучать советские школьники моего поколения, тянутся щупальца «английского», «французского», «германского» и даже «бельгийского» капитала. Транснациональный финансовый капитал остается у марксистов анонимным.

Невольно закрадывается подозрение, что популяризация марксизма в Европе была связана в том числе и с тем, что именно эта концепция капитализма была чрезвычайно выгодна финансистам, поскольку уводила их в тень. Если даже не предпринимать конспирологическую теорию американца Э. Саттона, что Маркс сидел на ротшильдовских «грантах» (она вполне может быть высосана из пальца), достаточно выразительно суждение Михаила Бакунина — ожесточенного конкурента Маркса в борьбе за Первый Интернационал:

«Я уверен, что Ротшильды, с одной стороны, ценят заслуги Маркса, и что Маркс, с другой, чувствует инстинктивную привлекательность и большое уважение к Ротшильдам».

 
М. Бакунин

В любом случае, традиционный марксизм с его проблематикой «развитости» и «недоразвитости» капитализма уводит взгляд в сторону от финансовой олигархии и её роли в мировой капиталистической системе, и, соответственно, внешние причины экономических затруднений тех или иных стран в конкретный момент времени списываются на их собственную экономическую недоразвитость. Сосредотачиваясь на социальных и антропологических последствиях падения рубля, Карпи не только не дает читателю подлинную картину внешних обстоятельств, ему предшествовавших, но и — вольно или невольно — его запутывает.

Карпи цитирует дневник цензора Никитенко: «винят министерство финансов: Рейтерна, Ламанского, Штиглица, который теперь уехал за границу для каких-то финансовых операций, и об нем говорят, что он бежал. Слухи носятся даже, будто Рейтерн увольняется. Одна газета даже советует ему застрелиться». Карпи резюмирует: «Штиглиц не стал эмигрантом, а Рейтерн не застрелился: их карьеры спасло восстание в Польше». Выглядит этот намек так: карьеры коррупционеров были спасены укреплением государственничества и волной патриотизма.

На самом деле порядок событий противоположен: восстание в Польше началось в январе 1863 года. В марте в Варшаву прибыл граф Берг. В апреле Горчаков ответил Англии и Франции энергичными нотами на их ультиматумы по польскому вопросу. В мае 1863 началась миссия Муравьева в Вильне. К ноябрю 1863-го, когда последовал дефолт, ситуация переломилась, но это имело свою цену, которая и выразилась в экономическом крахе. Рейтерна и Штиглица спасло не восстание в Польше, а подавление его Муравьевым и Бергом, а также активная дипломатия Горчакова, позволившие локализовать последствия для России исключительно в финансовом секторе.

Сcылка >>


Оцените статью