Голосования

В эпоху какого руководителя России Вы предпочли бы жить?




О том как всё устроено

Реформация: мутация Христианства. Протестантская этика и дух каннибализма...

Человек и общество

13.03.2015 19:47

Михаил Делягин

322

Макс Вебер не зря объясняет пословицу американских пуритан:
«"Из скота добывают сало, из людей — деньги". Это своеобразный идеал "философии скупости" ... — кредитоспособный добропорядочный человек, долг которого рассматривать приумножение своего капитала как самоцель. Суть дела заключается в том, что здесь проповедуются не просто правила житейского поведения, а излагается своеобразная "этика", отступление от которой рассматривается не только как глупость, но и как своего рода нарушение долга».

Реформация: рождение буржуазного общества

Сергей Кара-Мурза, Оксана Куропаткина, 2 марта 2015

Сергей Кара-Мурза: Мы изучаем российское общество, но нам очень важно знать, по какому пути развивалось общество западное, какие принципиальные выборы оно делало на главных перекрестках своей истории. Мы связаны с Западом очень тесно, хотя в ходе развития наших цивилизаций всегда была и тяга друг к другу, и напряженность вплоть до войн.

Не раз в программах модернизации в Россию пытались перенести западные ценности и социальные формы, и часто мы несли большой урон из‑за плохого знания истоков фундаментальных идей, положенных в основу жизнеустройства Запада, — очень специфичных и для нашей культуры необычных.

После принятия христианства и раскола западной церкви с православием главным распутьем в траектории Запада была Реформация — радикальная революция в религиозной и, шире, духовной сфере, которая длилась почти полтора века (ее началом принято считать выступление Мартина Лютера, который в 1517 году прибил к дверям церкви свои «95 тезисов»).

Религиозная революция переросла в ту цепь революций (научная, промышленная и великие буржуазные революции), которые изменили картину мира, сознание и тип мышления человека Запада, а далее тип хозяйства, общества и политических систем. Эти революции и породили принципиально новую цивилизацию — современный Запад.

Эта мощная цивилизация нуждалась в непрерывной экспансии и обладала качествами, делавшими ее принципиально иной, нежели все «незападные» культуры. Те страны и культуры, которые не сумели защититься от Великого похода Запада, погибли или стали «периферией», вспомогательными зонами Запада.

России, находящейся «между молотом Запада и наковальней Востока», приходилось и учиться у Запада, и защищаться от него, и предпринимать тяжелые чрезвычайные программы собственного самобытного развития для обретения сил и знаний, чтобы, как сказал Менделеев, «уцелеть и продолжить свой независимый рост».

Конечно, в современном сложном обществе идеи, установки и принципы протестантов времен Реформации не бросаются в глаза, они опустились на глубинные уровни культуры. Однако во многих ключевых общественных и политических институтах Запада они продолжают действовать, и знать их нам необходимо. В нашем разговоре мы и коснемся, очень кратко, важных для нас сторон.


Оксана Куропаткина: Принципы Реформации разрушили средневековую картину мира, уже значительно поколебленную Ренессансом.

Принцип «только благодать» (sola gratia) подчеркивал бесполезность выполнения ритуальных предписаний и добрых дел самих по себе — из‑за глубокой испорченности человека, которого спасти может только и исключительно милость Божья.

Принцип «только вера» (sola fide) утверждал обязательность личной глубокой веры человека, которая сподвигает его творить праведные дела, являющиеся знаком изменений в его сердце. Не община, а каждый отдельный человек становится главным актором своего спасения. Церковные служители считаются простыми делегатами сообщества верующих, все верующие соответственно являются носителями священства.

Принцип «только Христос» (sola Christus) упразднил и «небесную» часть церкви — святых как ходатаев и заступников за грешников: между Богом и человеком существует только один посредник — Богочеловек Иисус Христос.


Сергей Кара-Мурза: Э. Фромм так определяет значение Реформации в трансформации Запада: «Самое значительное и длительное воздействие на развитие в Европе и во всем мире оказала все же Реформация. Протестантизм и кальвинизм обратились к чисто патриархальному духу Ветхого Завета и устранили материнский принцип из своих религиозных представлений. Материнская любовь церкви и Богородицы не простиралась больше на человека. Он предстал одиноким перед серьезным и строгим Богом, чьей милости мог добиться только благодаря абсолютной покорности».


Оксана Куропаткина: Отмечу, что все же не совсем одиноким — Христос, Которого следовало принять как личного Спасителя, спасает человека от ада. Крестная жертва Христа, на которой протестантизм акцентируется больше, чем другие христианские конфессии, дает человеку надежду на искупление грехов и эмоциональную связь с Богом, Который стал человеком. Другое дело, что Христос, при всей Своей человечности, — Бог, а святые, при всем своем величии, — такие же люди. Человек не мог не почувствовать себя одиноким, оставшись без семьи «старших братьев» и только с одним Посредником.

Сергей Кара-Мурза: О святых пока не будем, надо разобраться с главной идеей. По‑моему, утверждение, что Христос протестантов «дает человеку надежду и спасает человека от ада» — это очень вольная трактовка. Вот фундаментальное утверждение кальвинистов (1609 год), которое особо выделяет Макс Вебер в своей «Протестантской этике»: «Хотя и говорят, что Бог послал сына своего для того, чтобы искупить грехи рода человеческого, но не такова была его цель: он хотел спасти от гибели лишь немногих. И я говорю вам, что Бог умер лишь для спасения избранных».

В том-то и дело, что человек не мог иметь надежду на спасение, он мог только его желать. За миллионы лет до его рождения его имя уже было занесено в список избранных ко спасению или в список отверженных. Симптомы избранности (например, богатство) были очень ненадежны.

Оксана Куропаткина: Сразу отмечу, что, когда мы рассуждаем о протестантизме и о его положениях, не следует забывать, что он не исчерпывается кальвинизмом — есть еще лютеранство и течения, восходящие к анабаптизму, где нет учения о предопределении. Так что для этих деноминаций надежда на Христа-Искупителя и подателя надежды на спасение безусловна и непротиворечива.

А теперь по поводу самого кальвинизма. В его классическом и общепринятом тексте, «Канонах Дортского Синода» (1618–1619), действительно указано, что искупительная смерть Христа касается только избранных ко спасению — так что да, точка зрения «строгих» кальвинистов, которую приводит Вебер, возобладала, несмотря на споры и разногласия по этому вопросу.

Официальная церковная позиция — надежда у христианина, притом что «предопределенность» окончательно прояснится на небесах, есть: «Синод отвергает заблуждения тех, кто учит, что в этой жизни нет ни плода, ни осознания, ни уверенности в неизменном избрании к славе, за исключением условной уверенности, зависящей от некоторых случайностей и обстоятельств» (Каноны Дортского Синода). К таким «плодам» относятся принадлежность к «истинной церкви», способность к покаянию и исправлению, «святые проявления благочестия».

Другое дело, что в реальной духовной жизни кальвиниста, несмотря на все официальные церковные предписания, продолжал жить страх: а вдруг бесовские искушения, которым я подвергаюсь, есть показатель моей вечной погибели, а не того, что Бог и «избранному» попускает впасть в искушение? Этот страх потом перешел и в культуру.

Продолжим разговор о принципах Реформации. Принцип «только Писание» отрицает водительство церкви-общины — обесценивается накопленный ею опыт толкования Писания (Предание) и ее право централизованно его трактовать. Поскольку человек сам ответственен за свое спасение, он самостоятельно должен читать Библию и толковать ее. Это — его личные отношения с Богом. Принцип «только Богу слава» (Soli Deo gloria) отменил не только особый статус святых, но и поставил под сомнение священность и незыблемость любого социального статуса — человек, сколь бы он сильно ни отличался от других, остается всего лишь человеком, а абсолютно почитать следует только своего Творца и Искупителя.

Из принципа «только Богу слава» проистекает еще один очень важный вывод — всё, что делает христианин, в церкви или в повседневной жизни, должно служить к прославлению Бога. Нет неважных для спасения областей жизни, нигде человек не может дать себе спуску: вся его жизнь, все его повседневные обязанности — это жертва Богу.


Сергей Кара-Мурза: Это очень важное и до сих пор актуальное установление: «всё, что делает христианин, в церкви или в повседневной жизни, должно служить к прославлению Бога». То есть, все то, что непосредственно не служит к прославлению Бога, не имеет смысла! Тут не скажешь: «Не жалеть живота своего за други своя».

Истинному протестанту не требуются любовь к ближнему или добрые дела.

Макс Вебер специально обращает на этот принцип внимание: «Это выражено в цитированном у Плитта ответе на вопрос: "Нужны ли добрые дела для спасения?" Ответ гласит: "Не нужны и даже вредны; если же спасение даровано, то нужны лишь постольку, поскольку тот, кто их не совершает, не может еще считать себя спасенным". И здесь, следовательно, не реальная необходимость, а лишь способ установить факт».

Подумайте: не нужны и даже вредны! Не отвлекайтесь на добрые дела!

Оксана Куропаткина: Здесь нельзя не сказать о самом болезненном парадоксе кальвинизма, на который указывали и который не смогли разрешить ни сам Кальвин, ни его последователи. С одной стороны, добрые дела сами по себе не могут никого спасти: человек, по природе глубоко испорченный, не должен обманываться, что ими может «заслужить» спасение — эта идея опасна и вредна, потому что, с точки зрения кальвинистов, уничтожает значение искупительной жертвы Христа. С другой стороны: «тот, кто их не совершает, не может еще считать себя спасенным» — то есть добрые дела — один из индикаторов «спасенности». «Избранный» не может их не творить. Фраза, которую приводит Плитт, совмещает два этих противоречивых утверждения.

И еще про «добрые дела». По идее, всё, что человек делает — служение Богу. Речь идет не о том, чтобы отделить то, что служит непосредственно для прославления Всевышнего, от того, что этому не служит, а о том, чтобы всю повседневную жизнь без остатка посвятить Богу. Неважных для спасения дел нет.


Сергей Кара-Мурза: Чем обосновано утверждение, что «по идее, всё, что человек делает — служение Богу»? Этого не может быть. Люди живут на земле и грешат. Выходит, и разбойник, зарезав кого-то на большой дороге, послужил Богу? Трудно поверить, что на таком основании стояла Реформация.


Оксана Куропаткина: Уточню: конечно, речь идет не о грехах, а просто обо всех «нейтральных» повседневных делах, которые ранее считались не относящимися напрямую к спасению души — например, о «мирской» работе, выполнении домашних обязанностей и т.п. Это напрямую связано с концепцией призвания, о котором первым начал говорить Лютер, а Кальвин очень четко сформулировал: каждого человека Бог поставил на свое место и доверил определенное дело, как в семье, так и в обществе, сделав его Своим управляющим; человек, честно трудясь, идет путем спасения и прославляет Бога.

Кальвин отмечает: «...не будет на земле дела столь презренного и нечистого, которое не засияло бы пред Богом и не стало бы чрезвычайно драгоценным, лишь бы им мы послужили нашему призванию». Труд становится религиозной ценностью, бережливость и воздержанность в мирской жизни, то есть т.н. «мирской аскетизм», — одной из главных христианских добродетелей.

Сергей Кара-Мурза: Здесь, пожалуй, кроется главный принцип протестантской этики, которая и задала смысл «современного капитализма» (т. е. западного) и сформировала особый тип предпринимателя. «Мирским призванием» стала не любовь к ближнему, а нажива. Эта идея была взята из Ветхого Завета — разве можно это забывать?

Вспомним, что Маркс и Энгельс, резко отвергавшие любую религию, ценили именно Реформацию за то, что она создала духовные условия для возникновения капитализма. По мнению Энгельса, протестантизм был высшей формацией христианства. Он пишет, выделяя курсивом всю эту фразу: «Немецкий протестантизм — единственная современная форма христианства, которая достойна критики».

Оксана Куропаткина: Уточню — «нажива», а точнее — успех, преуспевание, необязательно выражающийся материально, — для протестантизма кальвинистского толка — не самоцель, а только один из индикаторов его «избранности». Более того — среди кальвинистов еще в XVII веке шли споры, считать ли такой успех индикатором. «Скептики» требовали доказательств того, что успех был достигнут праведным путем, и опасались, что нажива может отвратить христиан от главной цели и стать идолом. Другое дело, что капиталистическая культура не вникала в богословские изыски и взяла из кальвинизма то, что ей было выгодно.

Сергей Кара-Мурза: Не могу принять Ваше уточнение, что слово «нажива» надо понимать «точнее как успех, преуспевание, необязательно выражающийся материально, а не самоцель». Вебер специально приводит высказывание известного протестантского проповедника Джона Уэсли: «Мы обязаны призывать всех христиан к тому, чтобы они наживали столько, сколько можно, и сберегали все, что можно, то есть стремились к богатству».

У нас же не дискуссия схоластов, а попытка реконструировать вклад Реформации в становление современного Запада, ключевым элементом которого стал капитализм, а теперь и в России его пытаются построить.

И М. Вебер для этого писал свою книгу. Он не зря приводит объясняет пословицу американских пуритан:

«"Из скота добывают сало, из людей — деньги". [Это] своеобразный идеал "философии скупости" ... — кредитоспособный добропорядочный человек, долг которого рассматривать приумножение своего капитала как самоцель. Суть дела заключается в том, что здесь проповедуются не просто правила житейского поведения, а излагается своеобразная "этика", отступление от которой рассматривается не только как глупость, но и как своего рода нарушение долга».

Оксана Куропаткина: Когда я утверждала, что нажива — не самоцель, я имела в виду только то, что для протестанта она должна служить высшей цели — спасению и обращению к Богу — и не застилать ее. Как раз то, что нажива — один из лучших способов угождения Богу, символ богоугодного устройства жизни, «освятило» ее и действительно сделало религиозным долгом.

Сергей Кара-Мурза: Вебер пишет о мировоззрении, которое легло в основание буржуазного общества:

«Нажива в такой степени мыслится как самоцель, что становится чем-то трансцендентным и даже просто иррациональным по отношению к "счастью" или "пользе" отдельного человека.

Теперь уже не приобретательство служит человеку средством удовлетворения его материальных потребностей, а все существование человека направлено на приобретательство, которое становится целью его жизни.

Этот с точки зрения непосредственного восприятия бессмысленный переворот в том, что мы назвали бы "естественным" порядком вещей, в такой же степени является необходимым лейтмотивом капитализма, в какой он чужд людям, не затронутым его веянием».

Ведь действительно людям, не затронутым веянием капитализма, это покажется бессмысленным переворотом «естественного» порядка вещей! В конечном счете, здесь корень кризиса постсоветской России.

А.Н.Яковлев, выступая с речью в Ватикане, сказал о перестройке: «Этика и Реформация, идущие по нашей земле, неразделимы». А надо бы вспомнить, скольких жертв стоили потрясения, вызванные Реформацией.

Далее затронем главные блоки духовного фундамента Запада, которые заложила протестантская Реформация.

http://centero.ru/dialogs/reformatsiya-rozhdenie-burzhuaznogo-obshchestva

------------------------

Как Реформация изменила западного человека.

Сергей Кара-Мурза, Оксана Куропаткина, 10 марта 2015


Мы изучаем российское общество, но нам очень важно знать, по какому пути развивалось общество западное, какие принципиальные выборы оно делало на главных перекрестках своей истории.

Мы связаны с Западом очень тесно, хотя в ходе развития наших цивилизаций всегда была и тяга друг к другу, и напряженность вплоть до войн. Не раз в программах модернизации в Россию пытались перенести западные ценности и социальные формы, и часто мы несли большой урон из‑за плохого знания истоков фундаментальных идей, положенных в основу жизнеустройства Запада, — очень специфичных и для нашей культуры необычных.

В первом выпуске серии диалогов, посвященной влиянию Реформации на становление культуры Запада, мы затронули несколько основных протестантских постулатов и напомнили о том, почему именно они заложили основу капитализма.Теперь поговорим о тех сдвигах в представлении человека о самом себе и своем месте в мире, которые принесла с собой Реформация.


Оксана Куропаткина: Реформация началась как протест не только против злоупотреблений в католической церкви, но и против ее концептуальных основ — принципов отношений человека и Бога.

В католичестве церковь понимается как община, где ее члены связаны друг с другом, как в живом организме. Спасение — во многом коллективный акт, невозможный без таинств Церкви, без ее водительства (только особо посвященные — святые и священнослужители — могут авторитетно толковать Слово Божие) и без ее заступничества: за отдельного человека молится не только церковь земная, но и церковь небесная — святые.

С помощью церкви отдельный человек, грешный и несовершенный, мог твердо надеяться на спасение — его от вечной погибели защищала церковь-община. Человек, соблюдающий церковные предписания, на это надеяться мог тем более.

Сергей Кара-Мурза: Устранив веру в коллективное спасение, Реформация запустила долгий процесс разрыва человеческих отношений, основанных на солидарности и связывающих людей в тип общин, организованных на принципе «один за всех и все за одного».

Самосознание людей, считавших, что «человек человеку брат», заменилось идеей конкуренции.

В конце ХIХ века Фридрих Ницше писал в книге «По ту сторону добра и зла»: «Сама жизнь по существу своему есть присваивание, нанесение вреда, преодолевание чуждого и более слабого, угнетение, суровость, насильственное навязывание собственных форм, аннексия и по меньшей мере, по мягкой мере, эксплуатация». Ведь это мы и сегодня видим как кредо политики Запада (да и нашей западнической элиты).

Макс Вебер пишет: «Чем больше космос современного капиталистического хозяйства следовал своим имманентным закономерностям, тем невозможнее оказывалась какая бы то ни было мыслимая связь с этикой религиозного братства. И она становилась все более невозможной, чем рациональнее и тем самым безличнее становился мир капиталистического хозяйства».

Оксана Куропаткина: Да, индивидуализм — это не природное качество человека и не особенность личного характера. Это — сложный элемент религиозной картины мира, сложившейся в Реформации. Живя в мире, протестант уже носит в себе свой маленький ад — последствие радикального разрыва с Богом.

Благодать Божья и личная вера открывают к Нему путь — но, согласно Кальвину и его последователям (а их точка зрения была ведущей в раннем протестантизме), они тоже — дары Бога, который дает их только тем, кого Он предопределил к спасению. Человек не может быть уверен, что он избран — это выяснится только на небесах. Кроме того, «избранный» остается несовершенным человеком — его постоянно атакуют бесы. Связи между людьми в «общине верных» условны и неустойчивы — они не имеют высокой ценности, поскольку могут не перейти в вечность: человек может оказаться отверженным, и тогда ему никто не поможет; каждый, с кем он соприкасается, тоже может оказаться отверженным и «чадом дьявола», с которым у «спасенного» не может быть ничего общего в загробном мире.

Сергей Кара-Мурза: В этом постулате для нас кроется главный смысл, антропологический принцип, в который, на мой взгляд, никак не может поверить большинство нашего населения. Действительно, трудно поверить.

Вебер с большим волнением приводит это фундаментальное утверждение кальвинистов (1609 год): «Хотя и говорят, что Бог послал сына своего для того, чтобы искупить грехи рода человеческого, но не такова была его цель: он хотел спасти от гибели лишь немногих. И я говорю вам, что Бог умер лишь для спасения избранных».

Оксана Куропаткина: Отмечу, что в это трудно было поверить даже самим кальвинистам. Тезис «Христос умер не для всех» и идея предопределения вызывала ожесточенные споры — споры, закончившиеся в начале XVII века разделением на ортодоксальных кальвинистов и арминиан — последователей голландского теолога Якоба Арминия, который отверг учение о предопределении и провозгласил важность человеческой воли в спасении.

И все протестантские деноминации, кроме возникших еще в XVI веке лютеран и анабаптистов, в своем богословии делятся на кальвинистов и арминиан. Такое деление может проходить и внутри одной деноминации — например, у баптистов. Арминиан и было, и есть достаточно много. Другое дело, что и на порвавших с кальвинизмом протестантов кальвинистская этика и мироощущение очень сильно влияли, поскольку они довольно быстро перешли из чисто религиозных убеждений в общую культуру.

Сергей Кара-Мурза: Вебер так пишет о духовных причинах сдвига Запада к индивидуализму:

«Верой, во имя которой в XVI и XVII вв. в наиболее развитых капиталистических странах — в Нидерландах, Англии, Франции — велась ожесточенная политическая и идеологическая борьба и которой мы именно поэтому в первую очередь уделяем наше внимание, был кальвинизм. Наиболее важным для этого учения догматом считалось обычно (и считается, в общем, по сей день) учение об избранности к спасению.

... Это учение в своей патетической бесчеловечности должно было иметь для поколений, покорившихся его грандиозной последовательности, прежде всего один результат: ощущение неслыханного дотоле внутреннего одиночества отдельного индивида. В решающей для человека эпохи Реформации жизненной проблеме — вечном блаженстве — он был обречен одиноко брести своим путем навстречу от века предначертанной ему судьбе».

Можно сказать, что эта «патетическая бесчеловечность» сейчас слегка смягчилась, но при любом кризисе капитализма мы видим ее оскал.

Оксана Куропаткина: Можно разделить два важнейших антропологических последствия, проистекающих из доктрин Реформации: один касается места человека в мире, другой — его отношений с самим собой.

И Лютер, и Кальвин постоянно подчеркивали экзистенциальный, трагический разрыв между Богом и человеком. Человек обладал образом Божьим до грехопадения — но после него его природа настолько помрачилась, что стала дьявольской — или близкой к ней.

Как отмечают «Каноны Дортского Синода», «мы по природе – чада гнева». Соответственно, человек бесконечно далек от своего Творца и гораздо ближе к сатане.

Сергей Кара-Мурза: Вебер приводит выдержки из канонических текстов кальвинистов.

Бейли (1724) советует каждое утро, выходя из дому, представлять себе, что тебя ждет дикая чаща, полная опасностей.

Шпангенберг настойчиво напоминает о словах пророка Иеремии (17, 5): «Проклят человек, который надеется на человека» (1779).

Вебер пишет: «Для того чтобы полностью понять всю своеобразность человеконенавистничества этого мировоззрения, следует обратиться к толкованию Хорнбека о завете любви к врагам: «Мы тем сильнее отомстим, если, не свершив отмщения, предадим ближнего в руки мстителя-Бога... Чем сильнее будет месть обиженного, тем слабее будет месть Божья» (1666)».

Нам непросто будет разобраться, как при таком представлении о человеке на Западе сумели консолидировать жесткое и дисциплинированное «холодное» общество. Людей в нем соединяет не любовь и сострадание, а страх, ненависть и стыд. Неужели они могут скреплять отношения людей? Вебер поясняет, что дарованная избранным милость требовала от них «не снисходительности к грешнику и готовности помочь ближнему..., а ненависти и презрения к нему как к врагу Господню».

Об этом надо будет говорить особо — в России «сборка» общества происходила совсем по-иному. Россия все еще относится к категории, которая называется «теплое общество лицом к лицу».

Оксана Куропаткина: Да, распад общины и религиозного братства поставили перед человеком и церковью совершенно новые проблемы. Ведь теперь не только нельзя опереться на плечо товарищу по вере, но и святые — «старшие братья» живых христиан — ничем не могут помочь христианину, поэтому к ним запрещено обращаться.

Таким образом, человек ни в чем до конца не уверен, находится в постоянном страхе, что его принадлежность к Богу — иллюзия, и он остается бесконечно одиноким в мире людей. Вера в единственного посредника между Богом и человеком, Богочеловека Христа, несколько смягчает этот экзистенциальный страх, но не устраняет его.

Лучше всего этот страх выразил немецкий поэт XVII века Иоганн Гюнтер:

Будь проклят этот мир! Будь проклят свет дневной!
Будь трижды проклято мое долготерпенье!
Оставь меня, но вновь не тешься надо мной,
Не умножай мой страх! Даруй мне утешенье!

Христос, спаситель мой! Я вновь тебе молюсь.
В бессилии в твои объятия валюсь:
Моя земная жизнь страшней любого ада.
Я чую ад внутри, я чую ад вовне.
Так что ж способно дать успокоенье мне?
Лишь только смерть моя или твоя пощада!


Сергей Кара-Мурза:
Да, «страх Запада» стал предпосылкой Реформации. Разрыв «протестантов» с Римской католической церковью («вавилонской блудницей») многим обязан тому, что Лютер был гениальным выразителем массовых страхов своего времени.

У него страх перед дьяволом доходил до шокового состояния, порождал видения и вел к прозрениям. Но Лютер «сублимировал» свои страхи в такое эмоциональное и творческое усилие, что результатом его стали гениальные трактаты и обращения.

Он повел за собой столь большую часть верующих потому, что указал путь для преодоления метафизического, религиозного страха.

Во-первых, он «узаконил» страх, назвал его не только оправданным, но и необходимым. Человек, душу которого не терзает страх, — добыча дьявола.

Во-вторых, Лютер «индивидуализировал» страх, лишил его заразительной коллективной силы. Это произошло в результате отхода от идеи религиозного братства. Отныне каждый должен был сам, индивидуально иметь дело с Богом, причем не столько со Спасителем, сколько с грозным Богом-отцом.

Через индивидуальную веру и лежал путь к преодолению страха у Лютера: «Страх излечивается внутренним слышанием Бога в себе». Эта вера стала индивидуальным убежищем от страха.

Но надо признать, что отказ от коллективного спасения в свою очередь беспредельно увеличил страх иного типа и вызвал массовое озлобление, которое надолго погрузило Запад в хаос. «Страх Лютера» породил такую охоту на ведьм, с которой ни в какое сравнение не идут преследования католической Инквизиции (миф о которой — порождение историков-протестантов XIX века). При сравнительно небольшом еще населении Европы в ходе Реформации в ее зоне были сожжены около миллиона «ведьм».

Именно виднейшие деятели протестантизма (Лютер, Кальвин, Бакстер) были фанатичными преследователями ведьм. Лютер непрестанно требовал выявлять ведьм и сжигать их живыми.

Ричард Бакстер («самый великий из пуритан»), в 1691 году (!) опубликовал книгу «Доказательство существования мира духов», в которой призывал к крестовому походу против «секты Сатаны».

Это притом, что в Испании на процессе 1610 года молодой инквизитор Алонсо де Салазар убедительно доказал, согласно нормам позитивного научного метода, что ведьм и демонов не существует. Салазара поддержал архиепископ Толедо Великий инквизитор Бернардо де Сандоваль, а затем и Высший совет Инквизиции. Это был важный шаг к рациональности: преследование ведьм в католичестве прекратилось.

Ницше пишет о том времени: «Еретики и ведьмы суть два сорта злых людей: что в них есть общего, так это то, что и сами они чувствуют себя злыми, но при этом их неодолимо тянет к тому, чтобы сорвать свою злобу на всем общепринятом (будь то люди или мнения). Реформация — своего рода удвоение средневекового духа ко времени, когда он утратил уже чистую совесть, — порождала их в огромном количестве».

Порожденный Реформацией хаос в сознании привел к массовым жертвам. Реформация привела и к Тридцатилетней войне, и к великим крестьянским и религиозным войнам, в которых погибло 3/4 населения Чехии и 2/3 населения Германии. Главной темой гравюр снова стала смерть — уже как следствие войн и массовых казней.

Оксана Куропаткина: Замечу, что отрицать существование дьявола католики не могли – о нем как о враге рода человеческого, как и о мире бесов, недвусмысленно и многократно говорится и в Библии, и в церковном предании.

Другое дело, что инквизиторы отвергли существование конкретного инструмента дьявольских козней, так пугающего народ, — ведьм, а вот протестанты, сохранив традиционную веру в злых духов, взялись за поиски «инструментов» с ревностью неофитов.

Сергей Кара-Мурза: Может, я ошибаюсь, но по-моему, страх, порожденный Реформацией, обусловлен не «традиционной верой в злых духов». В истории «страх Запада» поднимался волнами и каждый раз это был новый мировоззренческий феномен. «Страх Лютера» не был вызван «ревностью неофита», это был важный шаг по новой философской траектории. Поэтому и в ХIХ веке его понимание было актуальным.

Оксана Куропаткина: Да, но не будем забывать, что в ответ мыслители Реформации дали важное послание для антропологии — утверждение «добродетельности» испытующего и ничему не доверяющего разума, «беспокойного» разума.

Это послание было сложным, ведь отцы Реформации относились к разуму скептически (сам Лютер предупреждал: «разум — шлюха дьявола»). Понятно — не может несовершенный человек познать Бога немощным умом.

С другой стороны, если человек совсем не рассуждает, это тоже заблуждение, которое отвратит здравомыслящих людей от истинной веры. Как говорил Кальвин, «мы не должны предлагать людям ничего, объясняя Писание, что с точки зрения человеческого разума кажется абсурдным». Истина явлена в Иисусе Христе — это то, в чем нет сомнений, но слишком много в Писании парадоксов, в том числе и в вопросах веры.

Нужно истину объяснить внятно и логично — а для этого нужны интеллектуальные усилия. Они, в свою очередь, натыкаются на несовершенство человека — не может смертный выстроить такую схему или доктринальную модель, которая вмещала бы всю истину Библии без изъяна. Именно поэтому каждому христианину необходимо постоянно размышлять над Священным Писанием, постоянно молиться и спрашивать себя, правильно ли ты его понял. Таким образом, «беспокойный разум» — немаловажное средство спасения души, поскольку не дает христианину «завязнуть» в заблуждении.

У разума есть еще одна важнейшая функция — наведение порядка во внутреннем мире, дисциплина чувств. Недаром Цвингли считал рациональное познание природы очень полезным для внутренней аскезы — человек «структурирует» себя и ищет причинно-следственные связи в своем поведении так же, как он это делает, исследуя внешний мир. Чем более ясно и трезво человек смотрит на себя, тем больше его разум свободен от заблуждений, а душа успешнее «ускользает от дьявола» — тем, соответственно, человек ближе к Христу.

Пуритане привыкали внимательно следить за своей жизнью и постоянно задавать себе вопросы о причинах своего поведения и малейших движений души — занимая при этом отстраненную исследовательскую позицию.

Благодаря этому появилась традиция исповедальных писем, существенно повлиявшая, в частности, на английскую классическую литературу. Например, знаменитый роман Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» — наиболее яркое выражение пуританской традиции «допроса души».

Сергей Кара-Мурза: Конечно, внедрить в массовое сознание нормы разумного мышления — великое дело Реформации. Но все же, на мой взгляд, «наведение порядка во внутреннем мире, дисциплина чувств» на многих направлениях не увенчались успехом.

Срывы массового сознания в общностях протестантов были нередки и крайне интенсивны. Один германский фашизм чего стоит. Рациональность Запада не столько усмирила страх, сколько интегрировалась с ним.

Датский философ Сёрен Кьеркегор подвел итог становлению «страха Лютера». Он пишет:

«Страх — это возможность свободы, только такой страх абсолютно воспитывает силой веры, поскольку он пожирает все конечное и обнаруживает всю его обманчивость. Ни один Великий инквизитор не имел под рукой столь ужасных пыток, какие имеет страх, и ни один шпион не умеет столь искусно нападать на подозреваемого как раз в то мгновение, когда тот слабее всего, не умеет столь прельстительно раскладывать ловушки, в которые тот должен попасться, как это умеет страх; и ни один проницательный судья не понимает, как нужно допрашивать обвиняемого — допрашивать его, как это делает страх, который никогда не отпускает обвиняемого — ни в развлечениях, ни в шуме повседневности, ни в труде, ни днем, ни ночью».

И эта идея системообразующей роли страха не перестает разрабатываться начиная с Гоббса, который и ввел этот постулат: «Следует признать, что происхождение многочисленных и продолжительных человеческих сообществ связано... с их взаимным страхом».

То есть, под той положительной мотивацией, какой Адам Смит считал поиск выгоды на рынке, лежит страх (например, быть побежденным в конкуренции). При этом страх должен быть всеобщим, и спасение в свободе подразумевает подавление иных.

Гоббс пишет: «Когда же частные граждане, т.е. подданные, требуют свободы, они подразумевают под этим именем не свободу, а господство».

Эти представления о роли страха, возникшие на заре Нового времени, актуальны и поныне. Идея смерти и возрождения составляет одну из главных тем протестантских проповедников, а в XIX веке она лежала в основе особого жанра проповедей в США — «возрождений» (Revivals) или «пробуждений (Awakenings). Они превращались в массовые спектакли, на которые съезжались люди за сотню миль, в повозках с запасами пищи и постельным бельем на много дней. Осталось подробное описание одного такого сборища в штате Кентукки в августе 1801 года. На него собралось 20 тысяч человек.

Проповедники доводили людей до такого ужаса, что они обращались в паническое бегство, а многие падали в обморок, и поляна походила на поле битвы, покрытое распростертыми телами. Поскольку успех проповеди определялся числом «упавших», то велся их точный учет. В один из дней число людей, потерявших сознание от ужаса, составило 3 тысячи человек.

Оксана Куропаткина: Проповеди во время таких «возрождений» были построены на противопоставлении ада, который ждет нераскаявшихся и в котором они сейчас живут, и рая, жизни с Богом, который доступен, если человек искренне покается и «примет Христа как своего личного Спасителя».

Многие русские уже в 1990-е годы, во время массовых протестантских проповедей в России, слыша эту ставшую уже стандартной фразу американских проповедников, не понимали до конца ее смысл – почему она произносится с таким надрывом?

А смысл становится полностью понятен в рамках пуританской традиции: только личный шаг навстречу Богу может избавить человека от того невыносимого ада и страха смерти, в котором он живет.

Сергей Кара-Мурза: Православие и выросшая на его почве культура делали акцент на любви (согласно прекрасному изречению апостола Иоанна: «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви» (1 Ин4:18)), и это не оставляло места для экзистенциального страха.

Сошлюсь на нашу учебную литературу. Сразу бросается в глаза: никогда в России в сознание не вводился вирус мистического страха. Этого не делало ни православие, ни народные сказки. Наши грехи поддавались искуплению через покаяние и добрые дела, так что и разбойник Кудеяр мог надеяться на спасение души.

Смерть и спасение души занимали свое место в мыслях человека, но философия смерти была окрашена лирическим чувством, любовью к земле и оставляемым близким. У Владимира Даля в «Пословицах русского народа» смерти посвящен самый большой раздел. Но ни в одной пословице нет экзистенциального страха. В смерти человек не одинок, он чувствует поддержку братства: «Кабы до нас люди не мерли, и мы бы на тот свет дороги не нашли». Даже в прощанье видна теплота: «Помрешь, так прощай белый свет — и наша деревня!».

А Йохан Хёйзинга говорит о европейском восприятии смерти накануне Реформации, что в нем совершенно отсутствуют лирические мотивы и теплые нотки — лишь высокий и чистый ужас.

В язык вошли связанные со смертью слова, которые невозможно перевести на русский язык. Было создано бесчисленное множество картин, миниатюр и гравюр под названием «La danse macabre» (у нас — «Пляска смерти»).

На деле на них «пляшет» не Смерть и не мертвец, а «мертвое Я» — неразрывно связанный с живым человеком его мертвый двойник.

Печатный станок сделал гравюру доступной всем жителям Европы, и изображение Пляски смерти пришло практически в каждый дом. Хёйзинга пишет об эффекте: «содрогание, рождающееся в сферах сознания, напуганного жуткими призраками, вызывавшими внезапные приступы липкого, леденящего страха».

В России против страха вечных мук выступили религиозные философы. Василий Розанов говорил о всепрощении на небесах рода людского.

Николай Бердяев заявил, что ад придуман «утонченными садистами».

Николай Федоров считал нелепостью, что «одни (грешники) осуждаются на вечные муки, а другие (праведники) — на вечное созерцание этих мук».

Бердяев писал: «Апокалиптические пророчества условны, а не фатальны, и человечество, вступив на путь христианского "общего дела", может избежать разрушения мира, Страшного суда и вечного осуждения.

Федоров проникнут пафосом всеобщего спасения и в этом стоит много выше мстительных христиан, видящих в этой мстительности свою ортодоксальность».

Вероятно, с богословской точки зрения эти философы были на грани ереси, но они выражали «предрассудки» нашей культуры, а это вещь важная.

Оксана Куропаткина: Культурная традиция все же отличается от собственно религиозной. Православие, как и католичество, не отказывалось от идеи вечных мук.

Идея всеобщего спасения – то есть, что спасутся все люди, осужденная еще в VI в. на Пятом Вселенском Соборе – при том, что некоторые Святые Отцы ей симпатизировали – не могла быть «мейнстримом».

С другой стороны, протестантизм кальвинистского толка, помимо яркого переживания адских мучений, давал своим последователям и выход – в частности, в интенсивных мистических переживаниях – во время покаяния или молитвы к Спасителю.

Переживание близости к Богу и Его прощения – очень важный момент, к которому старались приблизить своих слушателей все проповедники «пробуждений». Можно сказать, что это была массовая психотерапия «по-американски» с помощью религиозных средств – многие свидетельствовали об обретении радости и душевного мира после экстаза на протестантских «покаянных» собраниях. Так что все не так однозначно.

Но опять же — культурный пласт, образовавшийся под влиянием религиозных традиций, может отличаться от исходных религиозных идей (но радикально не противореча им). И в русской, и в западной культуре закрепились самые «пиковые», радикальные положения из религиозных систем.

Вот, кстати, вопрос. Мы знаем, что Реформация по времени совпала с Великими географическими открытиями и возникновением колониальных империй. Активную роль в этом процессе играли и видные деятели протестантизма, и целые общности протестантов из Голландии и Англии. Как они повлияли на антропологические воззрения того времени?

Сергей Кара-Мурза: Эту проблему нельзя обойти.
Порождением Реформации стал расизм. Его не было в средневековой Европе. Колонизация заставила отойти от христианского представления о человеке, и религиозное обоснование разделения людей на две категории — избранных и отверженных — было очень кстати для колонизаторов.

Они позаимствовали у реформаторов идею избранного народа (культ «британского Израиля»), а затем дошли до расовой теории Гобино. Как писал Арнольд Тойнби в середине ХХ века, «среди англоязычных протестантов до сих пор можно встретить "фундаменталистов", продолжающих верить в то, что они избранники Господни в том, самом буквальном смысле, в каком это слово употребляется в Ветхом завете».

Именно пуританский капитализм породил идею о делении человечества на высшие и низшие подвиды. Тойнби пишет: «Это было большим несчастьем для человечества, ибо протестантский темперамент, установки и поведение относительно других рас, как и во многих других жизненных вопросах, в основном вдохновляются Ветхим заветом».

По этому поводу уже в XVI веке произошел теологический спор в связи с колонизацией Америки. Католики установили, что «у индейцев есть душа», и они — полноценные люди, что было оформлено Инквизицией. Протестанты, напротив, считали, что индейцы — низший вид, что они не способны освоить ценности рационального мышления. Следовательно, на них не распространялись права человека.

Насколько важна была эта философская установка, показывает последующая практика: как только Инквизиция распространила по городам и весям, что индейцы — люди по образу и подобию Божьему, испанцы начали жениться на индианках, дав начало целой новой расе креолов. Протестанты же провели «очистку» территории от индейцев.

Влияние расизма и рабовладельчества на формирование европейских народов Нового времени — большая и больная тема. Изживание расизма идет с большим трудом и регулярными рецидивами. Дело в том, что расизм — не следствие невежества какой-то маргинальной социальной группы, а элемент центральной мировоззренческой матрицы Запада.

Ведь даже Иммануил Кант писал, что «у африканских негров по природе отсутствуют чувства, за исключением самых незначительных» и что фундаментальное различие между людьми белой и черной расы «похоже, гораздо больше касается их ментальных способностей, чем цвета кожи».

Важно и то, что это деление людей быстро пришло в метрополии в форме социального расизма. Деление на классы в буржуазном обществе приобрело расовый характер: уже Рикардо говорит о «расе рабочих», а Дизpаэли о «расе богатых» и «расе бедных».

Не менее важно, что расизм европейцев стал служить им психологической защитой от страха вечных мук. Расизм давал некоторую надежду на то, что явная «избранность» европейцев в сравнении с расами аборигенов колоний согласована с «небесными списками».

Эрих Фромм высказал такое суждение: «Человек, освободившийся от пут средневековой общинной жизни, страшился новой свободы, превратившей его в изолированный атом. Он нашел прибежище в новом идолопоклонстве крови и почве, к самым очевидным формам которого относятся национализм и расизм».

Оксана Куропаткина: О создании новых социальных формах и трансформации социальных институтов в результате Реформации мы поговорим в следующих беседах.


http://centero.ru/dialogs/kak-reformatsiya-izmenila-zapadnogo-cheloveka


------------------------------------------

Протестантская этика и дух каннибализма.

"Каннибализм исторически был европейской традицией, неотъемлемой частью повседневной жизни и быта населения этой части света. Соответственно, он является такой же безусловно европейской ценностью, что и демократия или пресловутые "права человека".

"Ещё в XVIII веке священники пили детскую кровь, жиром казненных лечили эпилепсию, а производство мумий, которых поедали как лекарство, было поставлено на поток...

Английский король Карл II регулярно пил настойку из человеческих черепов. Особенно целебными почему-то считались черепа из Ирландии, и королю привозили их оттуда...

Кровью... лечили многие болезни...

С умерших до конца XVIII века разрешалось брать жир - его втирали при различных кожных заболеваниях...

Увлечение поеданием мумий привело к тому, что... в Европе к концу XVII века кладбища приходилось охранять вооруженным отрядам...

Окончательно массовый каннибализм на континенте прекратился только к концу первой трети XIX века, хотя в ...дальних углах Европы он практиковался до конца этого века - в Ирландии и на Сицилии не возбранялось съесть умершего ребенка до его крещения".

Михаил Делягин:
"Я помню, как был шокирован, когда в музее Тауэра в экспозиции, посвященной одному из его блистательных узников, сидевшего там в конце XVIII века, среди личных вещей последнего увидел человеческий палец, оправленный в кость; надпись свидетельствовала, что это устройство для утрамбовывания табака в трубке, а палец принадлежит какому-то индейцу.

Жестокость колониальных войн известна, но то, что это не шокировало никого в Англии, мне было трудно понять, - пока я не узнал о таком милом европейском обычае, как каннибализм. Тогда все встало на свои места.

Нынешние пропагандисты европейских ценностей и Европы как источника высших и неопровержимых истин, к счастью для себя, далеко не всегда сознают, что именно они пропагандируют. Понимание нынешней политики Европы в отношении незападного мира, в том числе и нашей страны, невозможно без осознания истории этой территории во всей ее полноте.

Чудовищная жестокость нацистов во время Второй мировой войны и последовательная поддержка нынешними европейцами современного антироссийского нацизма, и далеко не только на Украине, значительно лучше поддаются объяснению и восприятию, если не забывать, что изображающие из себя светочей культуры пыжащиеся по любому поводу кровавые клоуны Евросоюза - просто наследники каннибалов.

Интересно, что несколько лет назад в Лондоне открылся мясной магазин, торгующий узнаваемыми частями человеческого тела, - правда, пока сделанными из говядины и свинины (ФОТО http://biografik.ru/stati/evropu_priuchayut_k_kannibalizmu.html).

Однако нельзя исключить, что приезд в Европу ее сторонников из Ливии и Сирии, бахвалящихся публичным поеданием трупов своих врагов, приведет к открытию магазинов, торгующих человечиной - трупами тех, кто, как говаривали российские либералы, "не вписались в рынок" или в современную европейскую демократию".

Анатолий Баранов:
- Я уже писал неоднократно, что каннибализм является глубоко укорененной европейской традицией, восходящей к очень древним источникам, - напомнил главный редактор. Для этого вовсе не нужно копаться в древних фолиантах или мучить Википедию. Достаточно обратиться ко всем знакомым детским сказкам, где присуствует людоед.

Так вот, европейский людоед вовсе не троглодит, не дикарь. Он говорит вполне разумные вещи, он одет в камзол и сапоги - то есть он вполне цивилизованный человек, разве что сказка наделяет его иногда огромным ростом, и то не всегда. Более того - людоед как правило живет в замке, то есть принадлежит к родовой аристократии...

В то время как его жертвы, как правило, происходят из простолюдинов. Людоед вполне человек, он, например, может жениться на принцессе. И принцессу он не съедает, довольствуясь пищей из простого люда...

Европейский каннибализм восходит к глубокой античности, вспомним миф о поедании Кроносом своих детей, олимпийских богов. Опять, заметим, людоедством грешат не простые люди, а сами боги! Мотив людоедства присуствует в мифе о Тантале, опять же царе и сыне Зевса, который убил и зажарил собственного сына, чтобы угостить богов...

В принципе, мифы античности показывают, что для тогдашнего человека окончить жизнь в желудке ближнего было делом вполне обычным. Миф переходит в сказку, на которой вырастают многие поколения европейцев, для которых людоедство является чем-то вполне понятным, хотя и запретным. Запретным плодом, вкушать который могут только сливки общества. Или те, кому достанет решимости.

А теперь добавим сюда новую мифологию, которую создает Голливуд, населяя наше видео вампирами и ведьмами с удивительно аристократическими манерами и склонностью кого-нибудь время от времени употреблять в пищу. В буквальном смысле слова. Или в аллегорическом - ведь что такое идеология либерализма, как не потребление высшими слоями общества жизненной силы низших? И оправдание этого порядка вещей как "естественного".

Михаил Делягин: кровавые клоуны Евросоюза - просто наследники каннибалов. 11 марта 2015 г.


--------------------------------------

Мутации капитализма.


"...Новая капиталистическая реальность не только не похожа на прежнюю. Она ей в корне противоречит. И вообще не укладывается в рамки всего того, что считается неотъемлемыми чертами капитализма. А значит, капитализм мутирует.

То есть с одной стороны, он существует, и мы видим, что мы в нем живем. А с другой стороны, он переписывает собственные системные коды.

Причем настолько существенно, что уже даже непонятно, капитализм ли это. Впрочем, конечно, это капитализм, но настолько отличающийся от всего того, что является, казалось бы, неотъемлемыми чертами капитализма, что объяснить происходящее можно только глубочайшей мутацией капитализма.

Так что же, капитализм жил-жил, а потом на наших глазах мутировал?

Конечно же, это не так. Та мутация, которую мы наблюдаем, является далеко не первой. Налицо несколько последовательных мутаций классического капитализма.

Первая из этих мутаций — превращение классического капитализма в империализм.

Ленин, ознакомившись с исследовательскими результатами Гильфердинга, блестяще охарактеризовал империализм в своей работе «Империализм как высшая стадия развития капитализма». Но, подробно описав эту новую стадию как мутацию (загнивание и т. д.), Ленин не поверил в то, что капитализм решится на ряд последовательных мутаций.

Потому что ряд последовательных мутаций лишает капитализм его основополагающих и как бы неотменяемых черт, они же — системные коды. А Ленин считал, что капитализм за эти черты/коды будет держаться. Капитализм же не стал за них держаться. Может быть, в том числе и потому, что были внимательно прочитаны работы Ленина, а также работы Маркса.

Ведь самым выдающимся обществоведам-марксистам конца XIX — начала XX века не могло даже в страшном сне представиться некое управление историей, осуществляемое господствующим классом, дозревшим до понимания того, что историей надо управлять, и получившим возможности ею управлять. При том, что эти возможности были невообразимы не только для Маркса, но и для Ленина, который осуществлял свою деятельность не в XIX, а в начале XX века.

Приобрести такие возможности: телевидение, машину потребления, постиндустриализм, постмодернизм и т. д. — и решить их использовать для далекоидущей войны с историей... Этого не могли себе представить ни Маркс, ни Ленин. Между тем анализ всего, что происходило на пред- и ультраимпериалистической стадии существования капитализма, показывает, что капитализм продолжает свое существование за счет осуществления последовательных и далеко идущих мутаций.

Я поясню.

В своей работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельс убедительно показал, что частная собственность вообще и капиталистическая в первую очередь обязана опираться на мощное государство и крепкую семью. Ну так классический капитализм на них и опирался! Равно как на христианскую, преимущественно протестантскую (то есть самую жесткую) этику.

Христианство, особенно в его протестантском варианте, считало страшным грехом даже прелюбодеяние. А уж половые извращения — тем более. Были выработаны соответствующие общественные табу и меры табуирования. В том числе и уголовного преследования.

В результате к середине XIX века, да даже и к последней четверти этого века, в той же Германии, например, семья была невероятно прочной, а преследуемые половые извращения (гомосексуальные, прежде всего) носили характер малых возмущений нормальной человеческой семейной и половой жизни. Гомосексуалисты существовали в виде преследуемого и существующего на периферии или в элитном подполье меньшинства.

К 1920-му году они же были уже «на коне». А семья стала обрушаться.

Кто сумел это сделать за 40 лет? Ведь это же кто-то должен был захотеть и суметь сделать. И для этого надо было разрушить краеугольные камни существования того же нормального капитализма.

Я не хочу здесь, как говорил герой Шекспира, «рвать страсть в клочки» по поводу ужасов перверсий — пусть это делают другие. Я показываю, насколько быстро произошла мутация чего-то, неких норм, опирающихся на христианскую и ветхозаветную мораль.

Скажут, что в Германии этому способствовала катастрофа поражения в Первой мировой войне, породившая кризис морали и многое другое.

Но в насквозь протестантских Соединенных Штатах прочность моральных устоев и того, что называется традиционной семьей, сохранялась еще в 50-е годы XX века. А к 70–80-м годам XX века всего этого уже не было и в помине. Преследуемые извращения превратились в законодателей мод, причем отнюдь не только голливудских. И это всё произошло за 30 лет. За 30 — а не за 300! Это ли не пример быстро осуществляемой мутации некоего института, опорного для классического капитализма и опирающегося на религиозную систему, совсем опорную для классического капитализма?

Вы скажете, что капитализм рубил сук, на котором сидел? Нет, он не рубил сук, он мутировал, превращаясь из капитализма нормального в капитализм-мутант.

А кто-нибудь из классических капиталистов в страшном сне мог увидеть в середине XX века то ювенальное безумие, которое стало законодателем моды на Западе к началу XXI века? Нет, никто этого не мог даже помыслить себе, потому что речь опять-таки шла о посягательствах на устои, то бишь системные коды капиталистической системы, находящиеся в ее ядре и носящие, казалось бы, неотменяемый характер.

А что такое эффективное посягательство на ядро любой системы? Это мутация.

На самом деле полным ходом осуществляется смена всех кодов, а значит и самого ядра капиталистической системы. Наиболее радикально этой сменой кодов, конечно же, занимался фашизм. Его-то вроде как разгромили, но смена кодов продолжалась, причем именно в направлении, заданном фашизмом.

Самое существенное в этой смене кодов — насаждение явного или скрытого политеистического язычества и разрушение всего, что связано с монотеизмом (христианским, иудаистским, исламским). Можно говорить и о явных, и о скрытых видах фактического политеистического язычества, пожирающего культуру, порожденную монотеизмом.

Потому что не составляет труда доказать, что даже самые отвязанные атеистические затеи последних десятилетий — это именно такое язычество, притворяющееся атеизмом.

Насаждая такое язычество, организаторы нынешней сверхмощной мутации капитализма, конечно же, расправляются с национальным государством, являющимся порождением классического капитализма, а не капитализма-мутанта.

Ведь государство опирается на очень глубоко укорененные в обществе представления о наличии сферы безальтернативных общественно необходимых действий (сокращенно БОНД). Государство обосновывает себя только необходимостью таких БОНД. Подрубите эти корни — и государство рухнет. Ну так их и подрубают. Постепенно подводя к мысли, что место БОНД должны занять разного рода услуги — образовательные, медицинские, культурные и иные.

Но если все виды деятельности превратить из БОНД в услуги, то надо, казалось бы, отказаться от сбора налогов в национальные бюджеты или раздать эти бюджеты гражданам в виде личных счетов. И предложить гражданам покупать те или иные услуги, выходя на те или иные рынки этих услуг.

Для услуг в сфере охраны прав и безопасности — обратитесь в частные фирмы. Выберите нужную вам охранную фирму, проанализировав спектр предложений. В принципе и для обороны тоже можно использовать частные военные компании (это если доводить дело до абсурда). И бюрократия не нужна — вот радость! Сам что угодно кому угодно заказывай.

Снова подчеркиваю, речь идет о доведении принципа до его окончательной завершенности, выявляющей его абсурдность и разрушительность. Но наряду с этим подобное доведение принципа до окончательной завершенности позволяет обнаружить и нечто другое, не только разрушительное и абсурдное, но и до предела зловещее.

Обнаруживается, что государство никуда не собирается уходить. Оно хочет мутировать, а не уйти. Оно хочет собрать с граждан деньги так, как будто бы речь идет о формировании бюджета, необходимого для осуществления разного рода БОНД. А потом передать собранные деньги своим привилегированным частным структурам, дабы они оказывали гражданам услуги.

Причем эти услуги государство хочет сделать обязательными. И это при том, что обязательная услуга — по определению нонсенс. Либо — БОНД, и тогда — обязательность, либо — услуга, и тогда никакой обязательности нет и не может быть. Но государство хочет убрать всё, что связано с неотменяемой необходимостью БОНД, а связанный только с БОНД принцип обязательности — оставить.

Обнаружив это, мы понимаем, что речь идет не о самоустранении государства, не о его уходе со сцены, на которой разные классы в разные исторические периоды разыгрывают одну и ту же мистерию господства.

Речь идет о демонтаже национального государства и подспудной передаче его функций сначала каким-то непрозрачным международным общественным структурам, оказывающим обязательные услуги. А потом, когда международные структуры оседлают граждан окончательно, они и станут глобальным государством.

Став же им, навяжут человечеству не только свои услуги, но и многое другое. Это и есть очередная мутация капитализма. Осуществив ее, капитализм отринет всё частное, всё гражданское, всё связанное с автономией общества. И при этом останется капитализмом.

Именно в качестве перехода к чему-то подобному нам предлагают бред под названием «обязательная услуга».

Помнится, коммунистов упрекали в том, что они тоталитарно посягали на гражданскую жизнь, автономную от государства, во имя некоего представления о восхождении и гуманизме, навязываемого в качестве системы БОНД. Не могу понять, о каком уничтожении гражданской жизни коммунистами идет речь. Возможно, реальное, исторически существовавшее коммунистическое, то есть советское государство слишком рьяно защищало семью. Но оно ее защищало, а не разрушало. И внедрялось в нее минималистски.

Теперь же капитализм, мутировав, по-настоящему вознамерился истребить всю гражданскую жизнь, автономную от его формирующегося глобального государства. Вот уж тоталитаризм так тоталитаризм! И никакого восхождения, никакого гуманизма. Как говаривал Салтыков-Щедрин, «ни бога, ни идолов — ничего»..."

С.Кургинян - "Право на кислород"(ч.1),  5 марта 2015 г.

Сcылка >>


Оцените статью