Голосования

В эпоху какого руководителя России Вы предпочли бы жить?




В российские магазины - и желудки - поступил пластиковый рис из Китая

Тема Переписываем и дополняем М. Булгакова.

Архивные материалы

13.03.2012 11:29  

aqwer

104

Переписываем Булгакова.
СНОВИДЕНИЕ ПРО АНАБОЛИЯ

Оборвавшееся сновидение вновь вернулось, когда я поймал очередной призыв неорганического существа, и «со старого места» сон опять поволок меня по своим тенетам.
В это время Чмобайт спал без задних ног, мучимый в последнее время дурными снами. А начинались они с того, как чьи-то руки резиновым молотком вбивают гвоздь в крышку гроба, что вылавливает какой-то старик греческой наружности из реки времени. Стикс во сне предстал Ниагарским водопадом, рвущимся с плотины гидроэлектростанции. В холодном поту просыпался он, от липкого страха, сознавая свою двусмысленность, как некогда царь Ирод, вечно лавирующий между иудеями и Римом. Ощущение тревоги перемешивалось с тоской по работе в лаборатории, когда его ещё молодого человека отправили учиться в Австрию, к профессору Гвишиани.
Недавно сам Торшильд озадачил его рассуждениями, что в наши, как и во времена Иисуса, еврейские жрецы, прямо-таки, как россиянская элита, регулярно таскает в оффшоры миллиарды «зелёных спинок». Забирая последние соки у русского пролетариата, посадив его на кредиты! И русэлита думает, что этим платит дань за вход в круг избранных?
– Нет, Натан не может так думать, кто ему внушил подобное? – прикинул Анаболий, – этот рыжий аристократишка проверяет меня, что ли? Зачем?
И вдруг, увидев себя стоящим на трибуне, Анаболий призывал поднять таможенные пошлины на невиданную доселе высоту. И тут же мгновенно вздрогнул, очнувшись в салоне самолёта, а над головой, наклоняясь, шипел человек террористической наружности: «А твой апостол Фридман блеял, что рынок свободный – и никаких барьеров!»
– Мало чего «бекают» эти умники, – задумался Анаболий. – Россию гнул через колено Грозный и Петр I. Правильно, на народ надо давить – крепче будут те, кто останется. Пусть барахтаются из последних сил, как рыбы на льду. Нам спокойнее.
Прикрытый лондонской альма-матер и финансовыми королями Уолл-Стрита, он перестал беспокоиться об оппозиции в этом кукольном театре, где главный идеолог сюрреалист. Нет скорее абсурдист и даже немного писатель-поэт. Иногда, лишь только с Химой Сакьяновой, встречался украдкой дать немного денег на имитацию сопротивления. Он понимал: римское владычество от нынешнего американского отличает лишь новый тип грабежа – экономический «кидай». Нет прямого принуждения, все свои действия, а точнее, вытряхивание карманов совершается независимо и свободно, даже ахнуть не успеваешь, вынимая кредитки. Когда Анаболий советами лорда Харриса обустраивал в России кукольный театр, он и не думал, не гадал, что народ россиянский заглотит наживку такой свободы. И даже апостол Солженицын, совершив «намаз» перед народом богоносцем, скромно промолчал об интересах капитала на постсоветском пространстве! Да уж...
Народец заглотил наживку, ведь люди в основной своей массе доверчивы, отличаясь разве что чертами характера. Отдельная особь соотносит себя с государством, ощущая себя частью общности. Как только задумывается о конкретном дне существования – видит себя слабой и беззащитной, потому и стремится застолбить для себя такую защиту, чтоб навсегда – броня, как говорил по другому поводу один известный персонаж. Приспособляемость – главный инстинкт выживания.
Перед Анаболием сверкая, крутились золотые гвозди, величиной с девятиэтажный дом, они задорно двигались, как бёдра супермодели, а он млел и томился в ожидании прилипчивого, как щупальца осьминога, голоса певицы Таки Елль, поднимавшего собственное его хозяйство на незримую высоту. Но тут, откуда-то из-за спины появился кузнечный молот и пошёл дубасить по гвоздям.
Анаболий, испугавшись за свою жизнь, шмыгнул в ближайшую подворотню, но запнулся и упал, как последний трус. Фарисеи и революционеры зилоты, предводителем которых был в своё время Иисус, сказали бы словами Капутина: «Загнулся от полония в ацских муках!»
Ощущая себя марионеткой мировой финансовой силы, Анаболий всё-таки был уверен, что с Гайдаром они создали несгибаемый фронт защитников, которые всегда будут на их стороне. Это и олигархи, и воровские авторитеты, и силовики всех мастей, и мозг нации: интеллигроиды, а пуще всего чиновничество. Но зачем они оседлали тему победы над фашизмом, как евреи мифический переход через Красное море?!
– Здесь недалёкость элиты, ведь, талдыча о великой победе, кто из них сегодня пальцем ударит, хотя бы гвоздик забить: как я – Чмобайт!
– А без героического освещения моих подвигов, глупо ждать новой идеологии и мировоззрения.
Вот такие снодумения посещали нашего заспанца, раскинувшего ноги в салоне бизнес класса, после поездки к Торшильду.

– Скажи, Дамирыч, что ж это получается, природа или бог создали все эти растения, изменяющие сознание, что сродни Архимедовскому «нашёл!»?
– Давай спросим себя иначе, сам-то ты, когда первый раз попробовал, что нашёл?
– Что?! Вышел из санчасти, ощущая себя лошадью, каждая подкова на ноге, как влитая, особенно четвёртая, грудь вздымается по-конски. Попёрло меня зачем-то в штаб. Заглянул в кабинет начальника штаба, подмигнул.
– Шо, товарищ солдат, заходите-заходите? – говорит.
– Я прикрываю дверь, через пять сек опять заглядываю... подмигиваю. И тут прозрение – я в другом измерении! Бросаю дверь, пулей вылетаю из штаба. А на плечах коршуном виснет: «Товарищ солдат, стойте!» Несусь в санчасть ракетой, чтобы рассказать дагам Аббе и Старусю, и переждать грешок, пока всё уляжется. А они в такой же «фазе»: гогочут от фотки в газетёнке, где корова на полкорпуса впереди автомобиля. И вкуривают мне про корову, обогнавшую машину. Я тогда не оценил, отчего балдеют, но стало спокойно: снялось напряжение. Да, весело бывает, иногда, но и обломно.
– Ну, вот видишь, Вал, ты связался с культурой чуждой нашей, а они об этом с детства знают, опыт имеют...
– Я знаю, чтобы вызывать состояние парадокса наяву, а не во сне, можно просто покурить. Или синтезировать ТГК, что сейчас и делают вовсю. Просто уничтожают нацию. Но люди-то хотят нырнуть в это коллективное бессознательное...
– Может быть и так, а коллективное бессознательное, это от Юнга, что ли?
– Ну, я это так, в качестве предположения. Его бессознательное лучше тогда понимается. Ближе нам русским, с эгрегорами. Родовые, расовые сущности не просто метафора, а некая реальность, где-то живущая.
– И как эта реальность встроена в нашу жизнь?
– Голоса... Глюки из того мира... Дежа вю...
– А по мне так, он был большим путаником. Сложно создать цельную теорию, когда даже когнитивного аппарата нет, понятия не названы и много чего!
Не выходя из сна, окидывая людей, которые собрались, Вал засмотрелся на них. А типажи были удивительные! Один племеннее другого: Сюрков, Чесин, Вордкович. Ощущение веселья и праздника! Просто День Коня, да и только.

– Далимирыч, вы нас позвали и мы здесь? – уважительно вымолвил Сюрков.
– Слушай, хазарин, ты можешь поднять мой рейтинг? – как с обоза на бал, погнал отец нации.
– Не могу!
– Почему?
– После тушения пожаров осталось много едкого дыма, который скоро рассеется, и тогда...
– А кто мне подсунул этот пиарход? А «она утонула», кто подсказал!
– Далимирыч, вы же не апостол, не Солженицын, которого раз провезти от Владика до Москвы и достаточно, а потом и с глаз долой. Вам нужен драйв, движение... Но пока, всё мелковато, мы просто надуваем рейтинг.
– Я должен быть выше рейтингов! А двигаться в целях безопасности это не твоя придумка, в движении – жизнь, ещё в СССР был лозунг.
– Ну, и что?! Кто ж нынче вечен?
– Слушай, знахарь, коли завтра, загнётся мой рейтинг, кто тебя на работу возьмёт?
– Ну, я же не могу разорваться между вашим избранником и вашими рейтингами. Работа идёт, поступенно. Когда придет время раскручиваться, поднажмём, как зиги, закрутимся. А пока бы надо Москву очистить от одного хоря! В будущем кепочник создаст нам немало проблем.
– Сюрков, я в курсе, через Иржиновского, ты начал компанию, против мэра. Но имеет ли смысл валить его таким образом? Можно и через выборы, хотя, наверное, ты и прав, можем не успеть, не так ли?
– Далимирыч, вы всё прекрасно понимаете!.. Холистика с исихазмом это ведь не задрочество, а духовная раскрепощённость, не сосание титьки проходящего и тленного! – завёл свою обычную пластинку Сюрков.
– Ладно-ладно, мы уже это слышали! Что там у тебя, конкретнее?..
– Далимир Далимирович, Сюрков предлагает слетать в космос, – вмешавшись, вкрадчиво обронил Чесин.
– Во! Еще один Рональд Рейган, и ты туда же! Какой космос, коты мартовские! С Булавой меня подставили, нашли ещё одно направление, что ли?
– Доля, умиротворись, идея классная – не бренная. Космическая и масштаб есть!
– По масштабу глупости? Смотрю на вас, и чую, щас угостите хохмой. Хотя с еврейского хохма и есть мудрость, – выказал своё знание иврита Капутин.
Но тут, Чесин с настроем «от советского информбюро», заявил, что учёные из «Курчатовского», по идее Всечелава Сюркова создали на базе у Чмобайта шлемофон, который убьёт всех зайцев, загонит рейтинги в гору и в массы!
– Что за шлемофон, бандерлоги? – уже примирительно спросил Доля.
– Тут, всё просто. Обычный шлем, только гораздо легче – из наноматериалов. «Откройте мне очи», как сказали «курчатовские» технологи. Смесь каких-то волн напаривает мозги так, что вызывает бурный синтез эндорфинов. Приходит вечером человек с работы, надевает шлемофон и всё – течёт сладкой патокой жизнь. Никаких привыканий, наркоманий – воздействие четко дозируется встроенным контроллером. Можно заниматься в это время любимым делом, прилив сил необыкновенный: на диван не загонишь. Проводим рекламную кампанию: мир без наркотиков, амеры прочь из Афгана! Голливуд будет в стол писать. Я думаю, после вашего полёта, заказать на Тайване элементную базу миллионов на 70 таких шлемофонов.
– Какого полёта? – переспросил Капутин.
– Совсем необязательно, я против! Надо как-нибудь по-русски. Голливуд уже всех достал! – неумолимо, как Ангара вылез из своего дальнего угла бородатый еврей Лошовин.
– Доля не ведись на их мотивы, заведут к телятам, где Макар не пасся. Премьеру, рекламировать в космосе «шлемофон счастья», считаю делом не солидным. Где-то видел на тебя сатиру после полета в Чечню. Забавно, там переодетый в дона Чесин яблоком манипулировал. А в чём хохма? А в том, что ты, как проклятый летаешь, тушишь пожары, помогаешь, а где-то рядом с тобой твой подчинённый яблоком в руке забавляется. Они тебя сейчас в космос посылают с каким-то шлемофоном, а потом куда пошлют?
– Не бухтите, консерватор! Сами идей не рождаете, так другим дайте творить! Кто не творит, тот тварь. Вам Обордин на это указывал. Не забыли? – закипятился Сюрков.

– Да, – протянул Капутин, – думал, выйду на пенсию, денег наскребу, слетаю в космос. А тут само в руки плывёт. Хорошо, я согласен. Только, если ещё раз, как с пожарниками получится, пеняйте на себя. Каждому в руки по рынде и стучать до конца веков!
Вордкович, до сих пор тихо сидевший в сторонке, окликнул Чесина.
– Я тут посчитал. Голливуд – отдыхает. Если мы хотя бы по семьдесят долларов за штуку выйдем на рынок, наварим чистыми... только по «золотому миллиарду» пятьдесят.

Я возмутился: какого рожна, этот Вордкович лезет со своими подсчётами, и силой мысли прогнал его из сна. Но вдруг оказался в ином месте, в небольшом бунгало, на берегу средиземного моря Турции. Прижавшись, друг к другу мы сидели напротив окна во всю комнату, наблюдая за летящим с неба метеоритом. Его траектория шла под сорок пять градусов к земле и по отношению к нам была параллельна, за огненным шаром тянулся серо-сизый хвост. Через несколько секунд где-то там грохнуло. Мы каким-то образом, как бестелесные существа, вылетели сквозь стекло и устремились в направлении падения. Пролетая совсем близко от эпицентра, увидели разрушительную силу взрывной волны, пригибающую на своём пути деревья, переворачивая машины.

– Оги, скажи, нас переформатируют через эфир или это процесс старения и мудрости исходит от увядания нашего солнца? В чём тайна?
– Анаболий Чмобайт... Когда-то я с ним учился в одной школе. Его кликали Рыжий Чмо, за глаза и просто Чмо, повседневно. Ну, Чмо понятно почему, да и рыжий также. Однако не всякому рыжеволосому будут капать на мозги при обращении. Было бы за что, как говорится, и сам бы убил. В его прозвище никто не вкладывал зла, времена были другие. Скорее это был стёб. Пацаны насмотревшись фильмов об индейцах или начитавшись Вальтера Скота без злобы говорили: верная рука, друг индейцев Рыжий Чмо, а ты читал Дефо? Если бы они знали тогда, что в этом есть какая-то одному богу известная правда! Необитаемый остров – естественный человек Робинзон Крузо. Это вам не какой-нибудь Джонатан Свифт с летающим островом Лапутой, тут недалеко и до тарелок.

Анаболий вернувшись в Москву, естественно, не знал по какой причине, он понадобился Капутину. Да и что с ним может сделать отец нации? На худой конец замочит в сортире – и делов-то.
Пройдя VIP-зону, он не заметил ничего подозрительного. Правда, некий сумасшедший, видно из советского прошлого, привязался к нему с чисто средневековым вопросом, а не снятся ли господину кровавые мальчики? Перед глазами пронеслась его подружка, фанатка болгарского певца Гяурова. Но Чмобайта и Фипиплом Кирроковым не напугать, он и Достоевского порвёт на куски, если встретит, а тут какой-то столетний композитор-алкаш. Но память странная вещь: Анаболию вдруг стало тошно и тоскливо, когда в мозгу встал образ автора «Бориса Годунова», композитора Мусоргского. И оперные слова Годунова, с интонацией Ельцина, вырвались из подсознания: «А, преславный вития, достойный коновод толпы безмозглой!»
– Это уже не сон, – припарился Анаболий. – Надо, что-то делать с этим капутёнышем! Заказать, что ли? Размышляя про себя, он не заметил, как прошел «зелёную зону». И, вдруг, спохватившись, стал вспоминать, где поставил машину. Дело в том, что на встречи с хозяевами, он никогда не летал своим самолётом. Летал скромно: бизнес классом, и не накладывал грима, не приклеивал усов и бороды. Вглядываясь, издали в машину, он увидел существо, прицепившееся давеча, в зале аэропорта. Но приближаясь к авто, он обнаружил простую картонную коробку. Со злости Анаболий хотел было пнуть её, но ребяческие воспоминания проснулись у него в мозгу.
– Да, это ж было уже, было когда-то, я пнул коробку с кирпичом, Огибол гадёныш подстроил в седьмом классе. Я болван повёлся на то, кто дальше запнёт! Надо бы к нему заехать как-нибудь, может, излечит меня от этих юношеских снов. И заводя своё конспиративное «Вольво», сказал себе, как обычно: «В Метрополь милый Пераж!» Ему нравился этот фильм с Пьером Ришаром, и он часто ставил себя на место тех чиновников из французской спецслужбы. Нано поехал к Нуно поглощать бараньи ребрышки, и запивать Жевре-Шамбертеном 1998 года. Шутка ли, авантюрный дух 17 августа засел в наночастицах напитка. У него даже мелькнула мысль о связи наночастиц с духом вина, но тут зазвонил телефон.
– Щас, коновод, поверните направо! – ворвался голос Ельцина. Анаболий вздрогнул и резко рванул вправо к тротуару. Остановившись, он вдавил трубу в ухо, и ничего не слыша, закрыл глаза. И только через секунду понял, что голос изрыгает это противное устройство: поверните направо, поверните направо... – Какой идиот поставил мне навигатор, – подумал он, хотя при отъезде радовался как ребёнок, что голос его бывшего благодетеля пародирует неизвестный актёр.
– Нет, «коновод» – явно слуховая галлюцинация, всё остальное ведь реальность? – неуверенно вопрошал он.

– Всё, – Анаболий не мог больше сопротивляться, он устал. – Теперь или никогда. Еду к Огиболу. И немножко пожалев о пролетевшей мимо французской кухне, двинул в сторону Марьино.
Пиаробремский не ждал такого высокого гостя. И только отобедав, сидел удавом, переваривающим пищу. Чмобайт вошел и с порога вручил домохозяйке Зитогитте шляпу, единственную маскировку, что он одевал, уезжая на секретные переговоры.
– Анаболий Энергососисович, вы как всегда неотразимы, откуда в вас столько энергии? – как обычно приветствовала домашняя хозяйка и жена Пиаробремского.
– Это у него с детства, много яиц вкрутую жрал! – Огибол легко поднялся и, несмотря на отсутствие желания, крепко прижался к школьному другу, видно, чтобы скрыть смех, готовый выскочить таблоидом наружу. Действительно во всех походах за город, Анаболий, как и все, выкладывал набор продуктов, собранных родителями. Но, однажды, его застали за пожиранием яиц. Он якобы пошёл в лесок справить нужду. Вместо туалета он уходил, чтобы полакомиться яйцами с солью, что прятал во внутренних карманах. Кстати сказать, после этого случая он их больше не прятал. И в любом походе расширял обычный стол этими высоко насыщенными холестерином протеинами.
– Какими парками тебя занесло в моё логово? – психотерапевт два раза щелкнул пальцами, что означало в этой семье: два чая. Пиаробремский пил только чёрный китайский из провинции Юнань.
– Давай-ка, дружище запрёмся у тебя в каморке и врежем чего-нибудь покрепче! Я тут в «Дьюти фри» вискаря прикупил, для всяких бедных родственников. Стой. Погоди, сначала о деле. Мне надо исчезнуть, тьфу-ты! подлечиться...
– От чего? – недоумённо сверкнул глазами Пиаробремский.
– От бессонницы... Отца нации знаешь?
– Да, на работу однажды позвал. Правда, водителем и во сне, и не сам, а через мэра Питера... Представляешь, выхожу на улицу, а меня Тамвиенко останавливает. – Не желаете ли к Капутину личным шофером пойти?
Я так обрадовался, побежал переодеваться. Ну, там фрак и всё такое. Выбегаю, а она мне – оденьтесь попроще. Короче, пока бегал – работодатель уехал. И только, когда окончательно проснулся – немного успокоился.
Уединившись в кабинете, они, разбавляя виски Пепси-колой, вспомнили о пионерских галстуках, что носили в карманах.
– Не одними столыпинскими галстуками полнится земля русская, – брякнул Огибол и насмешливо заглянул в хитрые глаза Анаболия.
– Оги, – так, порой, экономя, называл психотерапевта Чмобайт. – Мне тревожно. Преследуют глупые сны, какие-то бомжи в образе Мусоргского. Отец нации вызывает, и я боюсь, что он вызывает за мыло, которое подарил! Ты же понимаешь, что не ради только своего обогащения взялись, мы с Гайдаром, за молоток с гвоздями.
– А я тебе говорил, что ты мозгун, поверил в болтовню нагло-саксонских аристократов и провернул в России за десять лет такое, на что большевикам не хватило бы и ста лет. Но как чел неверующий, формат западного образа мысли, ты пытался внедрить в мозг элиты, чтобы перестала задумываться о каре. Неизменной каре, что настигает за бездушие и фарисейство! Ты же понимал, за что Иисус объявил книжников и фарисеев лицемерами, как Ульянов в своё время оппортунистами своих соратников. Скажи мне, Христу ли не знать своей судьбы?! Причем твой пример, непотопляемости, самая сильная вещь, что тебе удалась. Сила веры людей идущих за тобой, определена твоей главной удачей: недосягаемостью – в этом твоё чудо. Так что пока везение не ушло смываться надо.
– Да, Оги! Куда смываться? Найдут везде! Вот, если бы уйти в мир параллельный? А пока это лишь страхи. Да, меня бы Натан предупредил, его агентура всех наших давно микрочипами нашпиговала. А за себя мне не страшно, коммунизм мы всё-таки загнали в гроб...
– И умрёшь ты с чувством исполненного долга! – усмехнулся Огибол. – Как всё у вас запущено! Доминантные самцы. Да и как-то дико звучит между слов, это – Натан! хоть бы Торшильд вставлял, иногда.
– Оги, это другие всегда нравились бабам, а какой я тебе вожак?
– Вожак, вожак, несколько скромноватый, но выгодный папик. Ты думаешь, большинству женщин нужны трахальщики? Идеальный вариант: им нужен зам по тылу, чтоб и в войну, и в пургу быть аки за каменной стеной. Баба – главный носитель устойчивости этноса, она и выбирает надежность, а с милым рай в шалаше – это мимо кассы...
– Цинизм мне твой известен, а я по старинке выбираю любовь загадочной женщины, что вызывает щемящее чувство тоски и незавершённости. От такой не жалко погрустить, иногда даже обалдеть...
– Ага, с которой можно похрустеть твиксами! Однажды, я тебя отмазывал от некой «порядочной» женщины, не забыл? Видно даром не проходит шевеленье этих губ? Кстати, могу поздравить, вылупился ещё один гробовщик коммунизма. Или, по крайней мере, хочет примазаться к твоей славе, этот Паргасян с МТВ... Интересно, сколько подражателей из твоей пробирки образовалось? Пятая колонна «сверхчеловеков», лилипутов либерданских! Это вам не русская община и коммунистическая утопия, встретившиеся на изломе народного фундамента. То были бесстрашные люди, их есть за что уважать, правда им нечего было терять... Вот и построили плохенький полу социализм, а так бы застряли в схоластике вековых смыслов. Сталин сделал это, с его простой логикой позитивиста.
– Хватит мудрствовать! Лучше налей, Оги!.. Что-то тревожно мне, – как-то незадачливо вырвалось у Анаболия.
– Кто не вписался в рынок, пусть исчезнут, говорил ты. А если это коммунистический мечтатель или русский националист, и не хотят вписываться из-за своих убеждений?
– Заблуждений, – уточнил Чмобайт.
– Заблуждений, заблуждений... И ваших с Егором, в том числе. Свободу выбора, о которой все так бредили, вы же никому не дали. А возможность выбора – это краеугольный камень настоящего либерализма. И с православием облажались – не даёт оно свободы. Возлюби, говорят церковники – и ты в раю. Но кого возлюби, ближнего? Нет, церковники подразумевают за верой в Христа обряды и церковь. Зачем им ближний?
– Да меня религии не интересуют! Все эти Христы, Сталины, Гитлеры...
– А, ну да... Это же, по-нашему, по-либердански: сталинизм и фашизм два сапога пара?
– Каких-то людей надо поддерживать – согласен, но на это ответит будущее. Мы ещё много чего не знаем, – Анаболий залпом выпил смесь вискаря с колой.
– Ну, а, ежели, выяснится, что многие не вписавшиеся очень талантливы в каких-нибудь будущих областях деятельности, а нынче фортуна просто отвернулась от них. Или как там у вас: бог не отметил?
– Такого не бывает. В популяции часть людей предназначена махать кайлом или метлой. Неграм не суждено быть математиками, а китайцам делать прорывные открытия, только белая раса может двигать науку вперёд!
– Болик, а как же получилось, что воры у вас держат интеллектуальный Питер под криминальным контролем.
– Значит, бог отметил...
– Ладно, реформатор, в счёт шутки даю тебе Канарисон, унесёт он тебя в далёкие дали, так что не горюй...
Огибол подошёл к компу и включил подпольное, но популярное интернет-радио «Ботва». И включил как раз в том момент, когда объявляли песню исполнителя: подпольного милиционера Люли, на стих Осипа Мандельского.

Пока звучала песнь Чмобайт, принявший препарат Пиаробремского, летал по той абсурдистской навигации, что выболела в уставшей от борьбы душе. В первой части сновидений Анаболий ходил голым по Москве, пытаясь прикрыть наготу нательной майкой, которая никак не хотела опускаться ниже его хозяйства. Но странно: Москва была пустынна, а одинокие прохожие, то ли не видели, то ли по какой-то причине не боялись его наготы. Благо, что столица один сплошной музей, зайдя в один из них, он стянул с какого-то рыцаря доспехи, искать одежду проще – уже не было сил. Удобства, конечно, никакого, но зато, хоть пропал стыд. Совсем осмелев, он стал «голосовать» тачку. С тротуара виделись снующие туда-сюда машины. Никто не останавливался. Да и как могли останавливаться, когда в салоне не было людей. В некоторых пассажиры сидели, но водительское место было пусто. Какая-то старушка подсказала ему, что его прикид не совсем уместен в наше время. А водители прячутся от него, включая нанокостюмы, внедряемые из города будущего Скользково.
Снять весь этот хлам не было никакой возможности, и он, погрохатывая железками, побрёл в сторону станции метро «Маяковская». Народу было мало, зато поток людей ощущался реально.
– Видно, народ оценил достоинства нанозащитного антуража, – сразу подумал Анаболий, вспоминая предупреждение старушки. В метро, пот лил с него градом, и многие брезгливые типы и типички, демонстративно отходили подальше от «железного рыцаря», пускавшего лужи. А некоторые и совсем выбегали не на своих остановках. Хотя этого он не видел, и только глупо улыбался своим мыслям о том, что всё-таки ему удалось внедрить в мозги плебса колоссальную мысль-ловушку о прятках, которые стали теперь, чуть ли не дыханием эпохи, временем пряткозюбров.
Тупо, как в кино: всем мучениям, наконец, приходит конец. И оказавшись дома, он успокоился, но описался, не успев добежать до туалета.

В конце концов, сбросив доспехи, он включил телевизор. Принял душ и налил себе молока с яйцами: страшно уж любил он этот продукт. Потыкав пульт, Анаболий выбрал, идущий по ящику сериал «Мастер и Маргарита» и вдруг неожиданно для себя, почувствовал невыносимую жару: пекло, какое бывает лишь в южных широтах. Он хотел было встать, чтобы найти пульт от кондиционера. Но понял, что находится не дома в кресле, а именно в пекле среди кипарисов и пальм. И ему даже показалось, что в Сочи.
И сделалось как-то не по себе: ведь более всего на свете он не любил Сочи, потому как, однажды, гуляя в «частном секторе», еще в середине 70-х, его с другом едва не побили местные. То ли грузины, то ли осетины, в этом он плохо разбирался. А сейчас его сому будто заперли в печную духовку, из которой нельзя выбраться, но пошевелиться и размяться уже можно. И он неожиданно для себя понял, что его куда-то ведут.
Премьеру казалось, что кислый запах мочи источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху пота и конвоя примешивается проклятый запах нашатыря. От пристроек к дворцу, где располагались охранники ФСО, заносило дымок жареных шашлыков. К горькому дыму, свидетельствовавшему о том, что повара в пристройках начали готовить обед, примешивался такой же едкий дух хлорки.
«О боги, боги, за что вы наказываете меня? Да, нет сомнений! Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь фантомания, при которой нападает жуткая тревога, а иногда тупо болит голова. От нее нет средств, нет никакого спасения. Попробую даже не двигать головой».
На паркетном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и премьер, не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в сторону.
Секретарь почтительно вложил в эту руку документ. Не удержавшись от болезненной гримасы, премьер искоса, бегло проглядел написанное, вернул документ секретарю и с трудом проговорил:
– Подследственный из Москвы? В региональный суд дело посылали?
– Да, господин премьер, – ответил секретарь.
– Что же он?
– Он отказался дать заключение по делу и приговор Правослужной нашей церкви направил на ваше утверждение, – объяснил секретарь.
Премьер почесал за шеей и сказал тихо:
– Приведите обвиняемого.
И сейчас же в зал резиденции двое полиционеров ввели и поставили перед креслом премьера человека лет пятидесяти шести. Этот человек был одет в доспехи и шапку ушанку с одним ухом. Голова его была перебинтована белой повязкой вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым глазом у человека был большой красный развод от свеклы, в углу рта – следы от помады. Приведенный с тревожным любопытством глядел на премьера.
Тот помолчал, потом тихо спросил по-русски:
– Так это ты подговаривал народ бросаться свиными головами по мечетям?
Премьер при этом сидел как каменный, и только губы его шевелились чуть-чуть при произнесении слов.
Премьер был как каменный, потому что боялся качнуться, от адского давления в мочевом пузыре.
Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить:
– Товарищ челобей! Поверь мне...
Но премьер, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебил его:
– Это меня ты называешь товарищем? Ты ошибаешься. В России все шепчут про меня, что я злопамятное чудовище, и это совершенно верно, – и так же монотонно прибавил: – Рунгалия Казанского ко мне.
Всем показалось, что в воздухе запахло кровью, когда генерал полковник, командующий полиционерией Рунгал Казанский, предстал перед премьером.
Казанский был на голову ниже самого президента Ведмедева, но настолько широк в плечах, что совершенно не помещался, ни в одно кресло.
Премьер обратился к полиционеру по-русски:
– Преступник называет меня «товарищ челобей». Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калякайте с ним.
И все, кроме неподвижного премьера, проводили взглядом Рунгалия Казанского, который махнул рукою арестованному, показывая, что тот должен следовать за ним.
Казанского вообще все провожали взглядами, где бы он ни появлялся, из-за его роста, а те, кто видел его впервые, из-за того еще, что напоминал овцебыка, а не хомо пивасикус какого-нибудь.
Простучали «скользковые» туфли Рунгалия по паркету, связанный пошел за ним бесшумно, полное молчание настало в зале, и слышно было, как жужжали мухи цеце в саду, да еще светилась замысловатая голограмма примадонны Лалы в фонтане для улучшения самочувствия премьера.
Премьеру захотелось подняться, подставить горшок под струю и так замереть. Но он знал, что это ему не поможет, фантомное желание сходить по-маленькому в начале XXI века еще не лечилось.
Выведя арестованного из залы в сад, Казанский вынул из рук фэсэошника, стоявшего у подножия лестницы, РНЭ (роснаноэпилятор) и, провёл арестованному по голове. Стянул их около половины за один проход. Движение главного полиционера было небрежно и легко, но связанный мгновенно рухнул наземь, как будто ему подрубили ноги, захлебнулся воздухом, ржавость покинула его лицо, глаза обессмыслились. Рунгал одною левою рукой, легко, как пустой мешок, вздернул на воздух упавшего, поставил его на ноги и заговорил гнусаво, специально коверкая русские слова, на татаро-монгольский манер:
– Русского премьера называть – наместник. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или снова эпилировать тебя?
Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он перевел дыхание и ответил хрипло:
– Я понял тебя. Не эпилируй меня.
Через минуту он вновь стоял перед премьером.
Прозвучал тусклый и больной голос:
– Имя?
– Моё? – торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева.
Премьер сказал негромко:
– Моё – мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твоё.
– Анаболий, – поспешно ответил арестант.
– Фамилия есть?
– Чмобайт.
– Откуда ты родом?
– Из города Питера, – ответил арестант, головой показывая, что там, где-то далеко, налево от Сочи, на севере, есть город Питер.
– Кто ты по крови?
– Я точно не знаю, – живо ответил арестованный, – я плохо помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был латышский стрелок...
– Где ты живешь постоянно?
– У меня нет постоянного жилища, – застенчиво приврал арестант, – я гражданин мира, а иногда путешествую из страны в страну.
– Это можно выразить короче – эффективный менеджер, – сказал премьер и спросил: – Родные есть?
– Нет никого. Я один в мире, уже менее застенчиво соврал арестант.
– Знаешь ли языки?
– Да.
– Знаешь ли какой-либо язык, кроме русского?
– Знаю. Индоевропейский.
Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым.
Капутин заговорил по-индоевропейски:
– Так ты катапультировал свиные головы в мечети и призывал к этому народ?
Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать испуг, и он заговорил по-индоевропейски:
– Я, тов... – тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого, что он едва не оговорился, – я, наместник, никогда в жизни не собирался кидаться свиными головами и никого не подговаривал на это бессмысленное действие.
Удивление выразилось на лице Сюркова, сложившего ноги на низкий столик. Он поднял голову, но тотчас же опять склонил ее к ноутбуку.
– Множество разных людей повидал я на своём веку. Бывали среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы, – говорил монотонно премьер, – а попадаются и лгуны. Ты, например, лгун. Записано ясно: подговаривал строить катапульты. Так свидетельствуют люди.
– Эти товарищи челобеи, – заговорил арестант и, торопливо прибавив: – наместник, никогда не имели настоящей аппаратуры и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что они неверно записывают за мной.
Наступило молчание. Теперь уже все тяжело глядели на арестанта.
– Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, бездельник, – произнес Капутин мягко и монотонно, – за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя эпилировать.
– Нет, нет, наместник, – весь напрягаясь в желании убедить, заговорил арестованный, – ходил тут один за мной со столетним диктофоном и непрерывно писал. Но я однажды послушал этот диктофон и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, не соответствует разрешению, с которым я работаю и говорю. Я его умолял: выброси ты хоть ради детей, свой диктофон, возьми мой современный цифровой! А он вырвал его у меня из рук и убежал.
– Кто такой? – брезгливо спросил Капутин и тронул мошонку рукой.
– Качков Владей, – охотно объяснил арестант, – он из спецназа, а потом стал партизанить, я с ним встретился впервые в правительстве Прикамова и разговорился. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня ваучером, – тут арестант усмехнулся, – я лично не вижу ничего дурного в этой бумаге, чтобы обижаться на это слово...
Сюрков перестал делать вид, что занят ноутбуком и бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на премьера.
– ...однако, послушав мои записи, он засомневался, – продолжал Анаболий, – бросил свое занятие и сказал, что будет за мной путешествовать...
Капутин усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промолвил, повернувшись всем туловищем к секретарю:
– О, столица! Чего только не услышишь о ней. Партизан, вы слышите, ушёл из леса, наслушавшись записей!
Не зная, как отреагировать на это, секретарь счел нужным повторить улыбку Капутина.
– А он сказал, что взрывы с подрывами ему отныне стали менее интересны, – объяснил Анаболий странные действия Качкова Владея и добавил: – И с тех пор он стал моим спутником.
Все еще скалясь, премьер поглядел на арестованного, затем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над водой по фотонным бликам, убегающим далеко к берегам Турции, и вдруг в какой-то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать отсюда странного бездельника, произнеся только одно слово: «Эпилировать». Изгнать и конвой, уйти из залы внутрь дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребовать холодной воды, жалобно позвать собаку Кони, пожаловаться ей на фантоманию. И мысль о коксе вдруг соблазнительно мелькнула в голове премьера.
Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем безжалостном Сочинском солнцепеке стоит перед ним арестант с обезображенным побоями лицом, и какие еще никому не нужные вопросы ему придется задавать.
– Качков Владей? – хриплым голосом спросил больной и закрыл глаза.
– Да, Качков Владей, – донесся до него высокий, мучающий его голос.
– А вот что ты все-таки говорил про мечети и коммунизм толпе на базаре?
Голос отвечавшего, казалось, как вой шакалов, повис у виска. И был невыразимо мучителен, и этот голос говорил:
– Я, наместник, учил о том, что рухнет коммунизм, падёт последний коммунист и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.
– Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?
И тут премьер подумал: «О, боги мои! Я спрашиваю его о чем-то ненужном... Мой ум не служит мне больше...» И опять померещилась ему дорожка с белым порошком. «Коксу мне, коксу!»
И вновь он услышал голос:
– Истина прежде всего в том, что у тебя фантомные боли, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о порошке. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет.
Сюрков вытаращил глаза на арестанта и чуть не уронил ноутбук.
Капутин поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что солнце уже довольно высоко стоит над горизонтом, что лучи пробрались в залу и нагревают железный бот Анаболия, который тот не успел скинуть дома, и теперь прятал его от солнца второй ногой.
Тут премьер поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас. Но он тотчас же подавил его своею волею и вновь опустился в кресло.
Арестант же тем временем продолжал свою речь, и Сюрков уже не делая вид, что копается в ноутбуке, вытянув шею, как гусь, старался не проронить ни одного слова.
– Ну вот, все и кончилось, – заговорил арестованный, благожелательно поглядывая на Капутина, – и я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе, наместник, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы на горе Зеленой. Гроза начнется, – арестант повернулся, прищурился на солнце, – позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека.
Сюрков смертельно побледнел и уронил ноутбук на пол. Но никто даже не обратил внимание.
– Беда в том, – продолжал никем не останавливаемый связанный, – что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в эффективность. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, наместник, – и тут говорящий позволил себе улыбнуться.
Сюрков думал теперь только об одном, верить ли ему ушам своим или не верить. Приходилось верить. Тогда он постарался представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев злопамятного премьера при этой неслыханной дерзости арестованного. И этого Сюрков представить себе не мог, хотя и хорошо знал премьера.
Тогда раздался сорванный, хрипловатый голос премьера, по-немецки сказавшего:
– Развяжите ему руки.
Один из конвойных полиционеров шлёпнул ботами, подошел и снял веревки с арестанта. Сюрков поднял ноутбук, решил пока что снять со столика ноги и ничему не удивляться.
– Сознайся, – тихо по-русски спросил Капутин, – ты тот великий Чмобайт?
– Нет, премьер, я не тот великий Чмобайт, – ответил арестант, с наслаждением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки.
Круто, исподлобья Капутин буравил глазами арестанта, и в этих глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры.
– Я не спросил тебя, – сказал Капутин, – ты, может быть, знаешь и язык животных?
– Да, знаю, – ответил арестант.
Краска выступила на желтоватых щеках Капутина, и он спросил по-звериному:
– Как ты узнал, что я хотел позвать собаку?
– Это очень просто, – ответил арестант по-звериному, – ты водил рукой по гульфику, – арестант повторил жест Капутина, – как будто хотел погладить, – и мыло... – переходя на индоевропейский, завис Чмобайт.
– Да, помолчи! – сказал Капутин.
Помолчали, потом Капутин задал вопрос по-звериному:
– Итак, ты Чмобайт?
– Да, да, – живо ответил арестант, – поверь мне, я всё тот же Чмобайт.
– Ну, хорошо. Если хочешь поведать мне тайну, охотно послушаю. Тем более, к нашему делу это прямого отношения не имеет. Так ты смеешь утверждать, что не хотел смылить меня со света или как у вас там говорилось: нанулить?!
– Я, Далимир, сам не знал, что мне было уготовано воротилами. Разве я похож на слабоумного?
– О да, ты не похож на слабоумного, – тихо ответил премьер и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, – так поклянись, что этого не было.
– Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? – спросил, очень оживившись, развязанный.
– Ну, хотя бы верой твоею, – ответил премьер, – ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это!
– Ты думаешь, что можно подвесить то, чего нет, Далимир? – спросил арестант, – если это так, ты очень ошибаешься.
Капутин вздрогнул и ответил сквозь зубы:
– Я могу ошибаться, но разве ты, ни во что не веришь?
– И тут ты ошибаешься, – светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант, – согласись, что верить уж наверно может лишь тот, кто хотя бы уверен в чём-то?
– Так, так, – улыбнувшись, сказал Капутин, – теперь я не сомневаюсь в том, что праздник жизни в Москве тебе устроил Ми-6, бегая за тобою по пятам и сдувая пылинки. Не знаю, кто поработал над твоим языком, но учителя у тебя были хорошие. Кстати, скажи: верно ли, что ты появился в Москве через английских финансистов, сделавших из тебя через СМИ пророка? – тут премьер указал на дело, заведенное на Анаболия еще после ваучерной приватизации.
Арестант недоуменно поглядел на премьера.
– У меня тогда безвестного никаких покровителей не было, Далимир, – сказал он. – Появился я в Москве точно, как и ты, из Питерской мэрии через ворота, открытые мне Гайдаром и Еваном, и никто меня не прославлял в СМИ, так как никто меня тогда в журналистской среде не знал.
– Ну, своих друзей признаешь, таких как, – продолжал Капутин, не сводя глаз с арестанта, – Хока, Сакьянову и Дуркина?
– Этих товарищей челобеев я знаю, – ответил арестант.
– Правда?
– Правда.
– А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова «товарищи челобеи»? Ты всех, что ли, так называешь?
– Всех, – ответил арестант, – не челобеев нет на свете, а есть люди оглупленные коммунистами.
– Впервые слышу об этом, – сказал Капутин, усмехнувшись, – но, может быть, я мало знаю жизнь! Можете дальнейшее слушать все, переходя со звериного языка на русский, – обратился он к Сюркову, хотя тот и так уже весь превратился вслух, и продолжил говорить арестанту: – В какой-нибудь из ведических книг ты прочел об этом?
– Нет, я своим умом дошел до этого.
– И ты проповедуешь это?
– Да.
– А вот, например, генерал-полковник Рунгал Казанский, – он – челобей?
– Да, не коммунист – ответил арестант, – он, правда, несчастливый человек. С тех пор как коммунисты изуродовали его, он стал жесток и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил.
– Охотно могу сообщить это, – отозвался Капутин, – ибо я был свидетелем этого. Коммунисты бросались на него, как собаки на медведя, вцепились ему в шею, в руки, в ноги. ОПОН попал в мешок, и если бы не врубилась моё ФСО с Колей Морковкиным, – тебе, философ, не пришлось бы разговаривать с Казанским. Это было на Болотной зимой 2011-го, в месяц Декапрь.
– Если бы с ним поговорить, – вдруг мечтательно сказал арестант, – я уверен, что он резко изменился бы.
– Я полагаю стал бы счастливым и эффективным, – отозвался Капутин, – да... мало радости ты доставил бы войскам Народной армии Китая, если бы вздумал разговаривать с кем-нибудь из офицеров или солдат. Впрочем, этого и не случится, к общему счастью, и первый об этом позабочусь я.
В это время в брызгах фонтана вновь появилась голограмма, теперь в образе Сарторгуева, с песней «Батяня комбат», но не в привычном кителе и портупее, а в костюме из Скользково экзистенциальной направленности. Нечто похожее на горца с Кавказа в папахе, где, как в гнезде, сидели два маленьких орлёнка.
В течение первых минут в светлой теперь и легкой голове премьера сложилось решение. Оно было таким: наместник разобрал дело менеджера Анаболия по фамилии Чмобайт, и состава преступления в нем не нашел. В частности, не нашел ни малейшей связи между действиями Анаболия и беспорядками, происшедшими в Москве недавно. Бродячий философ-менеджер оказался душевнобольным. Вследствие этого эпилярный приговор Чмобайту, вынесенный Правослужной церковью, премьер не утверждает. Но в виду того, что безумные, утопические речи Чмобайта могут быть причиною волнений в Москве, премьер удаляет Анаболия из столицы и подвергает его заключению в Сочи на Чёрном море, то есть именно там, где есть одна из резиденций премьера.
Оставалось это продиктовать секретарю.
Голографическое изображение в фонтане вспыхнуло последний раз под заключительный аккорд и стихло. Премьер поднял глаза на арестанта и увидел, что над головой того столбиком поднялась мелкая пыль.
– Всё о нем? – спросил Капутин у секретаря.
– Нет, к сожалению, – неожиданно ответил секретарь и подал Капутину следующую часть документа.
– Что еще там? – спросил Капутин и нахмурился.
Прочитав поданное, он еще более изменился в лице. Темная ли кровь прилила к шее и лицу или случилось что-либо другое, но только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились.
Опять-таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к вискам и застучавшая в них, только у премьера что-то случилось со зрением. Так, померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой голове без волос сидела одноухая шапка ушанка; на носу были точно такие же очки, которые носил его дед, и кожа стала выглядеть, как у электроящериц: искрящаяся, и весь замаранный в помаде рот. Капутину показалось, что исчезли витражные окна в зале и кровли Сочи вдали, и все утонуло вокруг в густейшей зелени сада. И со слухом совершилось что-то странное, как будто вдали заохали негромко и грозно колокола и очень явственно послышался нудногойский голос, надменно тянущий слова: «Закон об оскорблении социальной группы власть...»
Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: «Бараны!», потом: «Идиотничают!..» И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то долженствующем непременно быть – и с кем?! – несменяемости, причем несменяемость почему-то вызывала нестерпимую тоску.
Капутин напрягся, изгнал видение, вернулся взором на море, и опять перед ним оказались глаза арестанта.
– Слушай, Чмобайт, – заговорил премьер, глядя на Анаболия как-то странно: лицо премьера было грозно, но глаза тревожны, – ты когда-либо говорил что-нибудь о Великом кормчем? Отвечай! Говорил?.. Или... не... говорил? – Капутин протянул отрицание «не» несколько больше, чем это полагается, и послал Анаболию в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту.
– Правду говорить легко и приятно, – заметил арестант.
– Мне не нужно знать, – придушенным, злым голосом подыграл Капутин, – приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить. Но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной эпиляции.
Никто не знает, что случилось с премьером Китороссии, но он позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор.
– Итак, – говорил он, – отвечай, знаешь ли ты некоего Огибола Пиаробремского, и что именно ты говорил ему, если говорил, о кормчем?
– Дело прошлое, – охотно начал рассказывать арестант, – сегодня днём я встретился со своим школьным другом и психотерапевтом Огиболом Дамировичем Пиаробремским. Он давно уже зазывал меня к себе домой в Марьино и мы, угостившись вискарём...
– С товарищем челобеем? – спросил Капутин, и дьявольский огонь сверкнул в его глазах.
– Очень дружественный и любознательный челобей, – подтвердил арестант, – он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно...
– Угостил канарисоном... – сквозь зубы в тон арестанту проговорил Капутин, и глаза его при этом мерцали.
– Да, – немного удивившись осведомленности премьера, продолжал Анаболий, – попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал.
– И что же ты сказал? – спросил Капутин, – или ты ответишь, что ты забыл, что говорил? – но в тоне Капутина была уже безнадежность.
– В числе прочего я говорил, – рассказывал арестант, – что всякая власть является насилием над челобеями и что настанет время, когда не будет власти ни кормчих, ни какой-либо иной власти. Челобеи перейдут в царство истинного и справедливого миропорядка, где вообще не будет надобна никакая власть, а только крохотный чип на запястье.
– Далее!
– Далее ничего не было, – сказал арестант, – я сам не понимаю, как тут вообще оказался – сон какой-то.
Сюрков, стараясь не вызвать подозрений, нажал кнопку записи на ноутбуке.
– На свете не было, нет, и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть Коммунистической партии Китая! – сорванный и больной голос Капутина взорвался.
Премьер с ненавистью почему-то глядел на секретаря и конвойных полиционеров, от страха готовых описаться.
– И не тебе, безумный отступник, рассуждать о ней! – тут Капутин перешёл на крик: – Вывести конвой! – и, повернувшись к секретарю, добавил: – Оставьте меня с вероотступником наедине, здесь государственное дело.
Конвой поднял эпиляторы и, мерно стуча скользковскими боступами, вышел из залы в сад, а за конвоем вышел и секретарь.
Молчание в зале некоторое время нарушал только одесский шансон «Ленинград» Лалы Энергососисовны. Капутин видел, как голограммы трубочками фотонов, рассыпаются на осколки, потрескивая мелким бенгальским огнём.
Первым заговорил арестант:
– Я вижу, что совершается какая-то нелепость из-за того, что я встретился со своим одноклассником из прошлого. У меня, наместник, есть предчувствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль.
– Я думаю, – странно усмехнувшись, ответил премьер, – что есть еще кое-кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть более чем твоего одноклассника, и кому придется гораздо хуже, чем ему! Итак, Рунгал Казанский, холодный и убежденный эпилач, люди, которые, как я вижу, – премьер указал на потёртое лицо Анаболия, – тебя всё-таки предали, твои друзья Хок и Еван, найденные нами в Америке благодаря китайским товарищам, и, наконец, грязный предатель Огибол – все они товарищи челобеи?
– Да, – ответил арестант.
– И настанет царство мирового порядка?
– Настанет, наместник, – убежденно ответил Анаболий.
– Оно никогда не настанет! – вдруг закричал Капутин таким страшным голосом, что Анаболий отшатнулся. Так много лет тому назад, прилетев на самолёте на чеченскую землю, кричал он своим воинам слова: «Мочите их! Мочите их! Сирота Казанский застрял в сортире!» Он естественно, как эксклюзивный житель города трех революций и последней феодально-криминальной, повышал не сорванный командами голос, выкрикивая слова, чтобы их запомнили все: – Сирота! Сирота ведь! Сирота!
А затем, понизив голос, он спросил:
– Анаболий Чмобайт, веришь ли ты в каких-нибудь богов?
– Бог один: деньги, – ответил Анаболий, – в это я верю.
– Так помолись! Покрепче помолись! Впрочем, – тут голос Капутина сел, – это не поможет. Дети есть? – почему-то тоскливо спросил Капутин, не понимая, что с ним происходит, ведь он всё знал про этого товарища челобея.
– Нет, я один.
– Глупый лжец, – вдруг почему-то пробормотал премьер и передернул плечами, как будто озяб, а руки потер, как бы обмывая их, – если бы тебя зарезал «Мусоргский» перед твоей встречей с Огиболом, право, это было бы лучше.
– А ты бы меня отпустил, наместник, – неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен, – я вижу, что меня хотят эпилировать.
Лицо Капутина исказилось судорогой, он обратил к Анаболию воспаленные, в красных жилках белки глаз и сказал:
– Ты полагаешь, несчастный, что киторусский премьер отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О, кормчий, кормчий! Или ты думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих мыслей не разделяю! И слушай меня: если с этой минуты ты произнесешь хотя бы одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю тебе: берегись.
– Наместник...
– Молчать! – вскричал Капутин и бешеным взором окинул новую голограмму, навязчиво разбивающую брызги фонтана. – Ко мне! – крикнул Капутин.
И когда секретарь и конвой вернулись на свои места, Капутин объявил, что утверждает эпиляцию, вынесенную в собрании Правослужной церкви отступнику Анаболию Чмобайту, и секретарь записал сказанное Капутиным.
Через минуту перед премьером стоял Нургалий Казанский. Премьер приказал сдать отступника начальнику ФСО и при этом передать ему распоряжение премьера о том, чтобы Анаболий Чмобайт был отделен от других осужденных, а также о том, чтобы команде ФСО под страхом тяжкой кары запрещено, о чем бы то ни было разговаривать с Анаболием или отвечать на какие-либо его вопросы.
По знаку Нурга вокруг Анаболия сомкнулся конвой и вывел его из залы.
Затем перед премьером предстал стройный, светлобородый красавец со сверкающими на груди медвежьими мордами, с орлиными головами на гребне шлема, с золотыми кнопками на портупее эпилятора, в прозрачных до колен боступах на тройной подошве, в наброшенном на левое плечо нановитом плаще. Это был командующий батальоном полиционеров. Его наместник спросил о том, где сейчас находится морковкинская группа. Батальонный сообщил, что морковкинцы держат оцепление на площади перед олимпийским стадионом, где будет объявлен народу приговор над преступниками.
Тогда премьер распорядился, чтобы батальонный выделил из полиционеров две роты. Одна из них, под командою Казанского, должна будет конвоировать преступников, джипы с приспособлениями для эпиляции и эпилачей при отправлении на гору Зеленую, а при прибытии на нее войти в верхнее оцепление. Другая же должна быть сейчас же отправлена на Зеленую и начинать оцепление немедленно. Для этой же цели, то есть для охраны горы, премьер попросил батальонного отправить вспомогательный цапковский полк – краснодарскую бригаду.
Когда батальонный покинул залу, наместник приказал секретарю пригласить патриарха Правослужной, двух членов его и начальника дворцовой стражи Сочи в залу, но при этом добавил, что просит устроить так, чтобы до совещания со всеми этими людьми он мог говорить с патриархом раньше и наедине.
Приказания премьера были исполнены быстро и точно, и солнце, с какой-то необыкновенною яростью сжигавшее в эти дни Сочи, не успело еще приблизиться к своей наивысшей точке, когда на террасе сада у двух гранитных орлов, встретились премьер и не так давно избранный Собором патриарх российский Кирлил.
В саду было тихо. И вот, выйдя из прохладного уюта здания на заливаемую солнцем площадь сада с пальмами, площадку, с которой премьер оглядел весь ненавистный ему Сочи, с олимпийскими объектами. И самое главное, с не поддающейся никакому описанию глыбой гранита с золотою росписью, где острым слухом уловил премьер далеко и внизу, там, где каменная стена отделяла нижние террасы дворцового сада от городской площади, низкое ворчание, над которым взмывали по временам слабенькие, тонкие не то стоны, не то крики.
Премьер понял, что там на площади уже собралась несметная толпа взволнованных последними беспорядками в Москве, что эта толпа в нетерпении ожидает вынесения приговора и что в ней кричат беспокойные продавцы пива.
Премьер начал с того, что пригласил патриарха в прохладу залы с бесшумно работающими кондиционерами с тем, чтобы укрыться от безжалостного зноя, но Кирлил вежливо извинился и объяснил, что сделать этого не может. Капутин накинул скользпшон на свою лысеющую голову и начал разговор. Разговор этот шел по-церковнославянски.
Капутин сказал, что он разобрал дело Анаболия Чмобайта и утвердил эпиляцию. Таким образом, к эпиляции, которая должна совершиться сегодня, приговорены трое либерданцев: Хок, Еван, Дуркин и, кроме того, этот Анаболий Чмобайт. Первые двое, вздумавшие подбивать народ на бунт против Кормчего, взяты с боем китайской властью, числятся за премьером, и, следовательно, о них здесь речь идти не будет. Последние же, Дуркин и Чмобайт, схвачены московской властью и осуждены Правослужным патриархатом. Согласно закону, но согласно обычаю, одного из этих двух преступников нужно будет отпустить на свободу в честь наступающего сегодня великого праздника Коня (в этот день в Китороссии было открыто понимание того, что дьявол подслушивает разговоры с богом, а бог не слышит разговора с дьяволом, «кормить коня» копирайт Ведмедева).
Итак, премьер желает знать, кого из двух преступников намерен освободить «Собор»: Дуркина или Чмобайта? Кирлил склонил голову в знак того, что вопрос ему ясен, и ответил:
– «Собор» просит отпустить Дуркина.
Премьер хорошо знал, что именно так ему ответит патриарх, но задача его заключалась в том, чтобы показать, что такой ответ вызывает его изумление.
Капутин это и сделал с большим искусством. Брови на надменном лице поднялись, премьер прямо в глаза поглядел патриарху с изумлением.
– Признаюсь, этот ответ меня удивил, – мягко заговорил премьер, – боюсь, нет ли здесь недоразумения.
Капутин объяснился. Китайская власть ничуть не покушается на права духовной местной власти, патриарху это хорошо известно, но в данном случае налицо явная ошибка. И в исправлении этой ошибки китайская власть, конечно, заинтересована.
В самом деле: преступления Дуркина и Чмобайта несравнимы по тяжести. Если второй, явно сумасшедший человек, повинен в произнесении нелепых речей, смущавших народ, то первый отягощен гораздо значительнее. Мало того, что он скрывал настоящую стоимость потребительской корзины, но он еще спалил ЗВР в топке американского кризиса при попытке арестовать его. Дуркин гораздо опаснее, нежели Чмобайт.
В силу всего изложенного премьер просит патриарха пересмотреть решение и оставить на свободе того из двух осужденных, кто менее вреден, а таким, без сомнения, является Чмобайт. Итак?
Кирлил прямо в глаза посмотрел Капутину и сказал тихим, но твердым голосом, что «Собор» внимательно ознакомился с делом и вторично сообщает, что намерен освободить Дуркина.
– Как? Даже после моего ходатайства? Ходатайства того, в лице которого говорит китайская власть? Патриарх, повтори в третий раз.
– И в третий раз мы сообщаем, что освобождаем Дуркина, – тихо сказал Кирлил.
Все было кончено, и говорить более было не о чем. Чмобайт эпилируется напостно (то есть каждый год перед великим постом), и страшные, злые боли премьера некому излечить; от них нет средства, кроме смерти. Но не эта мысль поразила сейчас Капутина. Все та же непонятная тоска, что уже приходила в зале, пронизала все его существо. Он тотчас постарался ее объяснить, и объяснение было странное: смутно показалось премьеру, что он чего-то не договорил с осужденным, а может быть, чего-то не дослушал.
Капутин прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение, как и прилетела. Она улетела, а тоска осталась необъясненной, ибо не могла же ее объяснить мелькнувшая как молния и тут же погасшая какая-то короткая другая мысль: «Несменяемость... пришла несменяемость...» Чья несменяемость пришла? Этого не понял премьер, но мысль об этом загадочной несменяемости пробежала мурашками по коже, заставив похолодеть на солнцепеке.
– Хорошо, – сказал Капутин, – да будет так.
Тут он оглянулся, окинул взором видимый ему мир и удивился происшедшей перемене. Пропал отягощенный фонтан с голограммой, пропали кипарисы, и горы, и портрет Кормчего на стене, да и сама стена. Поплыла вместо этого всего какая-то кровавая гуща, в ней закачались водоросли и двинулись куда-то, а вместе с ними двинулся и сам Капутин. Теперь его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бессилия.
– Душно мне, – вымолвил Капутин, – душно мне!
Он холодною влажною рукою рванул рубаху, и так сильно, что магнитная застежка упала на песок, обновлённый в прошлом году.
– Сегодня душно, где-то идет гроза, – отозвался Кирлил, не сводя глаз с покрасневшего лица наместника и предвидя все муки, которые еще предстоят. «О, какой страшный месяц майобрь в этом году!»
– Нет, – сказал Капутин, – это не оттого, что душно, а тесно мне стало с тобой, Кирлил, – и, сузив глаза, Капутин улыбнулся и добавил: – Побереги себя, патриарх.
Лукавые глаза патриарха блеснули, и, не хуже, чем ранее премьер, он выразил на своем лице удивление.
– Что слышу я, премьер? – гордо и спокойно ответил Кирлил, – ты угрожаешь мне после вынесенного приговора, утвержденного тобою самим? Может ли это быть? Мы привыкли к тому, что киторосский премьер выбирает слова, прежде чем что-нибудь сказать. Не услышал бы нас кто-нибудь, наместник?
Капутин мертвыми глазами посмотрел на патриарха и, оскалившись, изобразил улыбку.
– Что ты, патриарх! Кто же может услышать нас сейчас здесь? Разве я похож на рыжего философа-менеджера, которого сегодня эпилируют? Юродивый ли я, Кирлил? Знаю, что говорю и где говорю. Оцеплен сад, оцеплен, так что и мышь не проникнет ни в какую щель! Да не только мышь, не проникнет даже этот, как его... Огибол Пиаробремский. Кстати, ты знаешь такого, патриарх? Да... если бы такой проник сюда, он горько пожалел бы себя, в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же, что не будет тебе, патриарх, отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему, – и Капутин указал вдаль направо, за тысячи километров, туда, где в Москве пылал храм Христа спасителя, подожженный фанатами «Спартачами»» – это я тебе говорю – отец нации, Золотой Шлемофон Киторосский!
– Знаю, знаю! – бесстрашно ответил седобородый Кирлил, и глаза его сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал: – Знает народ росский, что ты ненавидишь его лютой ненавистью и много мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит его бог! Услышит нас, услышит всемогущий Кормчий, укроет нас от губителя Капутина!
– Нет! – воскликнул Капутин, и с каждым словом ему становилось все легче и легче: не нужно было больше притворяться. Не нужно было подбирать слова. – Слишком много ты жаловался Кормчему на меня, и настал теперь мой час, Кирлил! Теперь полетит весть от меня, да не президенту Ведмедеву и не в Москву, а прямо в Пекин, самому Кормчему, весть о том, как вы заведомых либерданцев в Сочи прячете от смерти. И не водою крещенскою из Бочарова ручья, как хотел я для вашей пользы, напою я тогда Сочи! Нет, не водою! Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать со стен баннеры с ликом Кормчего, перемещать войска, пришлось, видишь, самому приехать, глядеть, что у вас тут творится! Вспомни мое слово, патриарх. Увидишь ты не одну бригаду полиционеров в Сочи, нет! Придет под стены города сотня миллионов Китайской Народной Дружины, тогда услышишь ты горький плач и стенания. Вспомнишь ты тогда спасенного Дуркина и пожалеешь, что послал на эпиляцию философа с его мирною проповедью!
Лицо патриарха покрылось пятнами, глаза горели. Он, подобно премьеру, улыбнулся, скалясь, и ответил:
– Веришь ли ты, премьер, сам тому, что сейчас говоришь? Нет, не веришь! Не мир, не мир принес нам обольститель народа в Сочи, и ты, разведчик, это прекрасно понимаешь. Ты хотел его выпустить затем, чтобы он смутил народ, над верою надругался и подвел народ под китайские эпилазеры! Но я, патриарх росский, покуда жив, не дам на поругание веру и защищу народ! Ты слышишь, Капутин? – И тут Кирлил грозно поднял руку:
– Прислушайся, премьер!
Кирлил смолк, и премьер услыхал опять как бы шум моря, подкатывающего к самым стенам сада. Этот шум поднимался снизу к ногам и в лицо премьеру. А за спиной у него, там, за крыльями дворца, слышались тревожные трубные рыки, тяжкий топот тысяч ног, железный гул, – тут премьер понял, что пехота полиционеров уже выезжает, согласно его приказу, стремясь на страшный для бунтовщиков и разбойников предсмертный парад.
– Ты слышишь, премьер? – тихо повторил патриарх, – неужели ты скажешь мне, что все это, – тут патриарх поднял обе руки, и сановная шапка свалилась с головы Кирлила, – вызвал жалкий бухгалтер Дуркин?
Премьер тыльной стороной кисти руки вытер мокрый, холодный лоб, поглядел на землю, потом, прищурившись, в небо, увидел, что раскаленный шар почти над самой его головою, а тень Кирлила совсем съежилась, и сказал тихо и равнодушно:
– Дело идет к полудню. Мы увлеклись беседою, а между тем надо продолжать.
В изысканных выражениях извинившись перед патриархом, он попросил его присесть на скамью в тени магнолии и обождать, пока он вызовет остальных лиц, нужных для последнего краткого совещания, и отдаст еще одно распоряжение, связанное с показательной эпилией.
Кирлил вежливо поклонился, приложив руку к сердцу, и остался в саду, а Капутин вернулся в резиденцию. Там ожидавшему его секретарю, он велел пригласить в сад легавого полиционера, болтуна роты, а также двух членов Церкви и начальника ФСО, ожидавших вызова на следующей нижней террасе сада в круглой беседке с фонтаном. К этому Капутин добавил, что он тотчас выйдет и сам, и удалился внутрь резиденции.
Пока секретарь собирал совещание, премьер в затененной от солнца темными шторами комнате имел свидание с каким-то человеком, лицо которого было отчасти прикрыто шлемофоном, хотя в комнате лучи солнца и не могли его беспокоить. Свидание это было чрезвычайно кратко. Премьер тихо сказал человеку несколько слов, после чего тот удалился, а Капутин через приемную с фонтаном прошел в сад.
Там в присутствии всех, кого он желал видеть, премьер торжественно и сухо подтвердил, что он утверждает эпиляционный приговор Анаболию Чмобайту, и официально осведомился у членов Собора о том, кого из преступников угодно оставить не эплированными. Получив ответ, что это – Дуркин, премьер сказал:
– Очень хорошо, – и велел секретарю тут же занести это в протокол, сжал в руке поднятую секретарем с песка магнитную застежку и торжественно сказал:
– Пора!
Тут все присутствующие тронулись вниз по широкой гранитной лестнице меж стен роз, источавших одуряющий аромат, спускаясь все ниже и ниже к стене стадиона, к задним воротам, выходящим на футбольное поле, и дальше на помост, с которого открывался громадный экран, на котором постоянно транслировались объекты олимпиады и случайные субъекты Сочинского ристалища.
Лишь только группа, выйдя на стадион, поднялась на обширный, словно, летящий помост, Капутин, оглядываясь сквозь прищуренные веки, разобрался в обстановке. То пространство, которое он только что прошел, то есть пространство от заднего хода стадиона до помоста, было пусто, но зато впереди себя Капутин футбольного поля уже не увидел – его съела толпа. Она залила бы и самый помост, и то очищенное пространство, если бы тройной ряд морковкинских спецов перед помостом и воинства краснодарской вспомогательной бригады – не держал ее.
Итак, Капутин поднялся на помост, сжимая машинально в руке ненужный шлем и щурясь. Щурился премьер не оттого, что солнце жгло ему глаза, нет! Он не хотел почему-то видеть группу осужденных, которых, как он это прекрасно знал, сейчас вслед за ним возводят на помост.
Лишь только белый костюм с багряными лацканами возник в высоте на эшафоте сцены над краем человеческого моря. Ослеплённому солнцем Капутину в уши ударила звуковая волна: «А-а-а...» Она началась негромко, зародившись где-то вдали стадиона, потом стала громоподобной и, продержавшись несколько секунд, начала спадать. «Увидели меня», – подумал премьер. Волна не дошла до низшей точки и неожиданно стала опять вырастать и, качаясь, поднялась выше первой, и на второй волне, как на морском валу вскипает пена, вскипел свист и отдельные, сквозь гром различимые, женские стоны. «Это их ввели на помост... – подумал Капутин, – а стоны оттого, что задавили нескольких женщин, как тараканов, когда толпа подалась вперед».
Сcылка >>

закрыть...

Сcылка >>


Оцените статью