Голосования

В эпоху какого руководителя России Вы предпочли бы жить?




В российские магазины - и желудки - поступил пластиковый рис из Китая

Нобелевская премия 2015 - Светлане Алексиевич

История и философия

08.10.2015 10:40

1634595

234

Сегодня в Стокгольме лауреатом Нобелевской премии в области литературы 2015 года была объявлена Светлана Алексиевич из Беларуси. В своем вердикте Шведская Академия Литературы написала, что Алексиевич была награждена за «ее полифонические произведения, которые являются памятником страданиям и отваге в наши времена».

Сегодня в Стокгольме лауреатом Нобелевской премии в области литературы 2015 года была объявлена Светлана Алексиевич из Беларуси. В своем вердикте Шведская Академия Литературы написала, что Алексиевич была награждена за «ее полифонические произведения, которые являются памятником страданиям и отваге в наши времена».

Светла́на Алекса́ндровна Алексие́вич (белор. Святлана Аляксандраўна Алексіевіч, род. 31 мая 1948 года, Станислав, ныне Ивано-Франковск) — советская и белорусская писательница, журналистка. Пишет на русском языке. Лауреат Нобелевской премии по литературе 2015 года.

Наибольшую известность получили её книги в жанре художественно-документальной прозы «У войны не женское лицо», «Цинковые мальчики», «Чернобыльская молитва», «Время секонд-хенд». Произведения Алексиевич посвящены жизни позднего СССР и постсоветской эпохи, проникнуты чувствами сострадания и гуманизма.

Я полагаю, что её мало кто знает и ещё меньше тех, кто знает, что она думает о жизни вообще. Для небольшого знакомства  хочу предложить её интервью от 09.05.2015

Разговор, который провел Андрей Шарый, началась с книжки «У войны не женское лицо», вышедшей в 1985 году с цензурными купюрами.

Светлана Алексиевич: В 2002 году, когда у меня выходил четырехтомник в московском издательстве «Время», я написала новую предисловие к книге «У войны не женское лицо» - о том, как много при первом издании из книги было выброшено, по которым мотивам это выбрасывали. По мере того, как развивалась перестройка, многие люди как-то понемногу «поднимались». Тем более мои героини, женщины военного времени. Это были уже старые люди, как они себя называли, люди с натуры, уходящей, но они не хотели сойти до конце не высказавшись. И они мне уже после выхода книги присылали материалы, звонили, с некоторыми я снова встречалась. В последних переиздание книги (сначала четырехтомник, потом пятитомник) книга «В войны не женское лицо» такая, какой она была задумана в самом начале.

Собственные внутренние ограничения, конечно, в советское время и у меня тоже были, и я тоже не могла какие-то вещи принять, поскольку целый пласт мировой военной литературе прошел мимо меня. Суть советского понимания военного противостояния была такой: «война - беда», а экзистенциальная вопросы отсутствовали. О них впервые, и то не совсем до конца, в открытой манере заговорил Василь Быков. Мы в целом были слишком привязаны к своему времени, и потребовалось пожить в состоянии хотя бы духовной полусвабоды (в которой мы до сих пор все живем), чтобы какие-то вещи я поняла и смогла сказать. Чтобы я поняла: человек - и страшный, и прекрасный, и непонятный; зло - и яркое, и хищное; война - страшная, но очень яркий и очень разный мир, и человек в этом мире тоже очень разный. Сегодня, листая последние издания книги, могу сказать: я сделала все, что в моих силах. Было бы у меня в 1980-е годы сегодняшнее ощущение времени, наверное, частично другим было бы и понимание войны. Но и тридцать лет назад я сделала все, что смогла.

РС: Вы говорили в одном из интервью, что для вас важной в работе над военной прозой была традиция Алеся Адамовича. Как вы оцениваете советскую литературу о войне? Почему не написано большого российского романа о великой войне, как вы считаете?

Алексиевич: Я думаю, повлияло ограничение идей советского времени. Сталин мощным колпаком лег на наше сознание - и, как выясняется, колпак до сих пор прижимает и новые поколения, и элиту, и массовое сознание. Мы видим, что начинается новое возрождение Сталина. И конечно, наше представление о мире был сильно суженное, мир делился только на жертв и палачей, а мир на самом деле куда более сложный. Если посмотреть, что творится сегодня в Украине, откуда я недавно приехала, то там половина людей - заложники, оказавшихся в ситуации оккупации. Я видела глаза беженцев, совершенно растеряны, мир для них покачнулся. Целое поколение старых советских людей от инфарктов и инсультов сегодня умирает, их мир абсолютно обрушился.

Мы были парализованы этой картиной черно-белого мира, даже лучшие, даже самые талантливые люди. Как говорил, кажется, Всеволод Гаршын или Леонид Андреев, для нас война - беда, а война на самом деле - это безумие. Я уже отношу себя к поколению, которому удалось вырваться из черно-белого восприятия войны. Для нас, конечно, война ставит огромное количество экзистенциальная вопросов: человек остается наедине с мыслью о том, что он может убить другого человека. В чем справедливость войны, какая условность этой справедливости? Один из моих героев сказал: «Я написал завещание, чтобы, когда я умру, мои медали не зарывали со мной, как это сделали с моими однополчанами, а отнесли их в церковь. Ведь и я убивал ». Это другой, экзистенциальная уровень понимания войны.

К сожалению, экзистенциальная рефлексия в нашей культуре отсутствует - это касается и лагерной темы, и сталинской темы, и войны, особенно партизанской войны, честная книга о которой еще не написано. Понимаете, большой роман возможен, только если в его основу лягут личные, экзистенциальная вопросы - человеческой природы, взаимоотношений с космосом. Когда ставятся вопросы не о том, кто такой Сталин, а о том, что такое человек. Эти вопросы были для нас в советский период закрытыми. Вот я смотрю на мировую литературу: они были ближе к этим вопросам, они были больше свободными. Может быть, поэтому молодежь сейчас читает Ремарка, а не читает Юрия Бондарева, хотя «Горячий снег» - для своего времени очень талантливая вещь. Но время сейчас вырвалось на простор, в общее желание понять человека: зачем вообще все это, кто он, что он? А мы снова закрылись в какую-то раковину, в абсолютно внутреннюю социальность.

РС: Вы упомянули Юрия Бондарева, он чуть ли не последний из живых писателей «поколения лейтенантов», а после них много и детально про войну уже никто не писал. Как вы считаете, почему в последние десятилетия упала интерес к теме Второй мировой войны? Лев Толстой написал «Войну и мир» через полвека после окончания войны с Наполеоном. В России вроде бы пришло время, когда нужно ставить те самые экзистенциальная вопросы, о которых вы говорите. Почему никто из вашего поколения писателей-метров или более молодых литераторов не обращается к этой теме всерьез?

Алексиевич: Потому что наша постсоветская культура живет в закрытом состоянии. Мы не вышли в открытый мир, мы не впустили в себя мир. В этом закрытом состоянии мы не можем приобрести связи с новыми молодыми людьми, потому что эти молодые люди принадлежат другому миру. А закрытый состояние культуры рождает такие же абсолютно закрытые, герметичные книги, они не интересны ни внешнему миру, ни молодым читателям. Если молодое поколение и читает что-то, то воспоминания Николая Никулина о войне - книгу, которая где-то долго лежало, ее не было, и вдруг она совсем в новом образе представила войну. Или книга о войне актера Георгия Жжёнова. Эти люди шли от личного опыта, война или лагерь были их личным потрясением, они не поддались нивилировке пропагандой. И, возможно, спасло их книги еще и то, что они не были профессиональными литераторами, у них не было навыка банальности, канона.

Я, например, раньше очень много читала о войне (хотя уже давно не читаю), но вот Никулина я прочитала, и это было для меня открытие, это было интересно. Конечно, в условиях той герметичности, в которую мы вновь погружаемся, ждать рождения сильных и ярких вещей вовсе не приходится. Зато есть у нас придворные писатели, вроде Захара Прилепина и подобных ему, с их идеями насилия ... Художник не может принимать идею насилия, настоящий художник не может в наши дни быть имперцем, государственником, это не совмещается. И конечно, в таком кругу идей ничего значительного не может родиться - тем более, если Дума печатает совсем средневековые указы: запретить, нельзя думать ... Что это за общество, что за культура, когда казаки с нагайками будут решать, какой спектакль ставить, а какой нет? Ну, какой большой новый роман в этих условиях может появиться, как может сохраниться большой новый человек? Во времена Сталина были Андрей Платонов и другие, но, наверное, тогда еще оставалась энергия духовного сопротивления, а теперь, через сто лет, она, по-моему, окончательно подавлена.

РС: Приходится, значит, отказываться от понимания того, что «поэт в России больше чем поэт»? А почему постсоветские общества (прежде всего я имею в виду российское и белорусское, и в гораздо меньшей степени украинское общество) «не впустили в себя мир»? Власть виновата, народ виноват, общественные условия так сложились - в чем причина, как вы ее видите?

Алексиевич: Самая сложная проблема, что у нас осталось от советских времен - это, конечно, сознание человека. И власть, и элита, и общество оказались неспособными построить новое государство, обжить новые идеи, как это сделали наши соседи - та самая Прибалтика, те самые Чехия и Польша ... Там элита потихоньку делает свою работу, она производит новые идеи. Как мне сказал один польский режиссер, «ваше элита побежала к остаткам со стола олигархов, а у нас олигархи хотят, чтобы мы их пригласили к своему столу» - художник в этих мирах занимает совершенно разное место. Если я вдруг слышу от известного российского театрального деятеля: не стыдно объявлять по телевизору, что у тебя в самолете стоит золотой унитаз, он же заработанный ... Или когда известная журналистка говорит: у человека с деньгами - особый запах, это особенный человек , поскольку его деньги имеют некую энергию, силу ... Я представляю, сказала бы она это где-нибудь во Франции - ей бы назавтра никто руки не подал!

Немало моральных правил, нет нравственных законов, есть законы понятий, законы мафии, законы случайно прихваченных византийских или каких-то еще идей. Нет мощного ядра элиты, которое бы генерировала новые идеи. Все это прихваченно, все это достаточно примитивно. Пусть деньги из карманов сыплются, но все равно люди с такими понятиями - чужие для мира, смешные во внешнем мире, все равно они вызывают страх, а не уважение. Не далее как вчера в Берлине я участвовала во встрече, где говорилось об этих темах, выступали писатели и политики, в том числе немецкий министр иностранных дел Вальтер Штайнмайер. Это совсем другой уровень разговора говорилось о гуманитарных ценностях, о том, что деление мира на палачей и жертв - очень упрощенный взгляд. Я сидела как раз рядом с министром и думала: Боже мой, если я услышу в своей стране или в России от министра такие вот интеллектуальные слова, тогда Россия и Беларусь станут другими государствами! Но сегодня этого нет и новой государства нет - потому что по уровню понимания мира мы остались на уровне Александра III, который считал, что единственные друзья России - это ее армия и флот.

РС: Вы упомянули, что недавно вернулись с Украины. В этой стране сейчас по-другому отмечают даты, связанные с окончанием Второй мировой войны в Европе. Как вы относитесь к этим попыткам?

Алексиевич: Знаете, я приехала из Украины с очень хорошим чувством. Я выступала там в Киево-Могилянской академии, в университете, на книжной ярмарке «Книжный арсенал». Несмотря на все сложности, у молодых людей горят глаза, они хотят новой жизни, они готовы даже (хотя это варварство, конечно) на жертвы. В принципе, любое решение проблемы способом насилия, когда гибнут люди - это, конечно, варварство, героическое варварство или просто варварство, садистское, бандитское. Надо убивать идеи, а не людей. Уже прошло время набирать обороты техники и без конца демонстрировать мира танки и пушки. В интернете я каждый день вижу какую-нибудь новинку российского вооружения и кроме как варварством это назвать не могу.

Украинцы действительно хотят начать новую жизнь, и действительно есть опасность, что чиновник снова сожрет украинскую революцию. Но сейчас народ настроен решительно, может быть, потому, что со времени оранжевой революции выросло новое поколение - их родители вытерпели бы Януковича, а молодые отказались участвовать в этом заговоре против своего будущего. В Украине чувствуется дух времени, чувствуется дух обновленной нации, которая не хочет, чтобы ее затягивало в российскую яму. Я хотела бы верить, что у них это получится, что не получится российского средневековья, которое сегодня началось - затянуть украинцев в старое время. Очень бы хотелось надеяться. В эти дни в Украине вместо георгиевских ленточек носят изображения маков. Они хотят праздновать день освобождения со всей Европы, а не устраивать сталинские праздники отдельно от всего мира.

РС

: Как вы считаете, поколениям, живущим сейчас в России, в Украине и Беларуси, удастся как-то примирить разные правды о Второй мировой войне?

Алексиевич: Я думаю, что это будет очень долгая борьба. Историческая правда - сложная вещь. Я 30 лет занимаюсь документами и могу утверждать: документа не бывает в чистом виде, все равно это чьё-то исступление, чья-то вера, мгновенная или долгосрочная, но все равно - в руках и воле человека. Но в конце концов вступает в действие время. Есть ближайшее время, когда мы как бы спеленаны идеями сегодняшнего дня, волей тех, кто сегодня у власти, их пониманием событий и явлений, их диапазоном. Что касается России и Беларуси - конечно, это старый мир. На улицах новые машины, возле зданий немножко новой архитектуры, люди носят новые костюмы, но это старый мир, мир старых понятий, и он сегодня пошел в последний советский бой. Не за ту высшую справедливость, которую можно было бы получить из советского опыта - там было много сталинских предательств, но все-таки в начале было и много романтических надежд, которые потерпели полную катастрофу. Закончилось все кровью, как говорит один из моих героев: «Бочки мясо остались и море крови, так кончается у нас вся история ...».

Это будет еще очень долгая борьба, я думаю, она затянется на несколько десятилетий. Но как бы ни старались нашисты и лукашисты - сегодняшнее окостенение закончится, потому что мир все-таки движется и мы не можем сидеть на обочине, это нереально хотя бы из-за новых технологий. На какое время можно создать резервацию, ну, может быть, даже на длительное время (в конце концов, есть опыт Северной Кореи), но, тем не менее, человечество движется в сторону более нормального смысла жизни, когда человеческий дух не унижен, когда человеческие понятия не обесчещены. Это касается всего прошлого - не только войны, но и ГУЛАГа, который также оказался спорным понятием, как выясняется. Например, музей «Пермь-36» - уже не музей жертв ГУЛАГа, а музей работников ГУЛАГа. Будем теперь кланяться палачам, читать, как они страдали, издеваясь над жертвами ...

Все очень смешалось, но я думаю, что старая идея выдыхается. Мир идет в сторону того, чтобы человек остался человеком в том, в божественном смысле слова - об этом писали Александр Мень и Александр Шмеман - если действительно речь идет о духе человеческом.


Оцените статью